Чтобы как-то разрядить неприятную предреволюционную ситуацию, Борюсик подбежал к шведской стенке и начал остервенело делать упражнения на пресс. Но что бы он ни делал со своим животом, тот не уменьшался ни на дюйм. Только после месяца изнурительных тренировок в момент новогодних и отпускных каникул вместо круглого становился бугристым и бесформенным как старый мяч. Сейчас Борюсик просто рвал себя на части, чтобы унять дикую ярость, бушующую внутри. К нему бы лучше не подходить в этот момент… Не подходить лучше совсем…

Жена вбежала в комнату, подобно спасающемуся от пожара слону, и с криком «Что, не будет? Не будет денег?» пнула его в то самое место, которое он так старательно тренировал. Легких ударов в той весовой категории, в которой находилась вся дружная семья, – не было. Животу стало очень больно.

А Борюсику обидно. Очень досадно где-то под большим и уставшим сердцем.

А тут еще нарисовалась теща с испуганной физиономией и диском от штанги в руке:

– Что, зятек, по миру семью пустить решил?

С этими словами теща медленно перегруппировалась в позу известной скульптуры дискобола.

– Зае…ли ваши Олимпийские игры! – заорал Борюсик и, поднявшись на ноги, что есть силы толкнул жену в грудь.

Случилась авария, как если бы тяжелый КамАЗ отъехал назад и врезался в стоящий за ним автокран. У автокрана-тещи от соприкосновения с затылком дочери кровь пошла носом, и довольно обильно.

– Для симметрии! – крикнул Борюсик и два раза плюхнул жене кулаком по лицу, стараясь угодить в шнобель.

Раздался вой. Страшный вой для любого панельного дома. Когда жилы стонут у всех от первого этажа до девятого. На крик двое старших сыновей закрылись в своей комнате, а Денисик выбежал в коридор.

– Папуа! Габада! Папуа! – закричал он третье слово в своей жизни, надвигаясь на отца, зло выставив вперед свои маленькие, но сильные кулачки.

Но времени и желания радоваться лингвистическим успехам сына у Борюсика не было.

– Куда прешь? Не видишь, пробка? – И он вмазал по лицу и ему.

Угодил неудачно… Бил-то несильно, больше для острастки… Чтобы не шумел малый на папку. А попал так, что с хлопком расквасил сразу все: и губы, и нос.

Увидев разбитое лицо маленького дурачка, подумал: «Вот так взять один раз грех на душу, ударить как следует и избавиться от этого вечно орущего, неподдающегося контролю недоразумения». И выбежал на улицу от этих ослиных воплей подальше.

Чувства жуткой досады и какой-то глобальной нереализованности раздирали сердце. Было как-то обидно и за себя, и за всю страну сразу. Почему такой невыносимо тяжелой стала в ней жизнь? Ведь такого не было раньше.

Было обидно за многое. Даже за незаконченную тренировку… Он подошел к турнику, располагавшемуся возле школы – прямо напротив родного подъезда. Повиснув, подтянулся без труда семь раз, выжал восьмой и девятый, а вот десять не получилось.

В институте для него это был минимум. Не раз он стройных и спортивных на спор обламывал на турнике.

Хоть и здоровый, с брюхом, а мог выжать и четырнадцать, и поболее.

Нутро все не успокаивалось. Хотелось кислорода, несмотря на то что на улице морозило и воздух был довольно свежим.

Рядом с домом располагался Измайловский парк. Он снял ботинки с носками, разделся по пояс, повесил куртку и рубаху на перекладину – а кто их возьмет ночью? – и пустился бегом к виднеющемуся лесу.

«А вдруг от соприкосновения с морозом жир быстрее расщепляется под кожей? – пришла ему в голову интересная новаторская мысль. – Худеют же медведи во сне в берлоге, теряя жировой запас. Как это мне раньше в голову не приходила такая гениальная идея!»

Под кожей, и правда, приятно пощипывало на колючем морозном воздухе. «Наверное, последний мартовский морозец», – подумал Борюсик. Босые ноги стали словно деревянными. Он спустился с горки и побежал по какой-то плохо протоптанной аллейке, чтобы быть поближе к природе, поближе к лесу.

Андрей сокращал путь через парк, не собираясь отдавать на маршрутку 30 рублей. Дарить кому-то пакет молока, если можно пройти это расстояние за сорок минут!

Его сильно знобило. Вечером заметно подморозило, а он был одет легко. Дома не был – сколько получается? Три, четыре – нет, три с половиной дня. Все-таки три работы – не две.

Ничего – впереди чемпионат. Первый настоящий, большой, профессиональный турнир. Его дочь покажет себя. Через шесть лет ей будет восемнадцать и она станет много зарабатывать. Уж в восемнадцать-то точно много. А шесть лет он может потерпеть и на трех работах, и на четырех.