— Еще раз прости. — Я поерзал в кресле, вспоминая, как в час ночи таращился на собственный телефон, желая, чтобы у меня хватило мужества позвонить. — Ну, теперь мы с тобой разговариваем.

— Ммм… Это тоже аппетитно. В конце концов, мы с тобой разговариваем, и никого нет рядом.

— Да, это круто. — Горло пересохло, и неправильность всего этого ощущалась сейчас, словно зуд по всему телу. Припомнилось, как, будучи малышом, я прятался в шкафу, приятно взволнованный, но одновременно охваченный страхом, что кто-нибудь может открыть дверцу. — Могу я задать тебе вопрос, Мин?

— Конечно. Спрашивай о чем угодно теперь, когда никто нас не слышит.

— Ну… да. — Внезапно холодильник замолчал, и я оказался в тишине. И наверно, поэтому невольно понизил голос. — Насчет того, что вы с Перл уходите раньше. Дело же не в уроках испанского, правда?

Она тихонько рассмеялась.

— Нет. Нам нужно вернуться до того, как Лус поймет, что мы уходили.

— Опять эта Лус! — Я заметил, что пальцы правой руки, обмотанные телефонным шнуром, стали белые и бескровные, и начал разматывать его. — Это вроде бы испанское имя?

— Оно означает «свет». «Да будет Лус».

— Значит, она твоя учительница испанского. Или что-то в этом роде.

— Si. Y un problema grande. [41]

Даже я оказался в состоянии понять эту испанскую фразу. Лус — большая проблема. Но кто она такая? Няня? Домашняя учительница с религиозным уклоном? Психиатр?

— О чем ты думаешь?

Я поерзал в кресле, снова почувствовал зуд на коже.

— О тебе.

— Ммм… — промурлыкала она. — О том, не сумасшедшая ли я? Или, может, плохая?

Я сглотнул.

— Нет. Но я на самом деле не знаю тебя, если не считать репетиций.

— Думаю, ты знаешь меня, Мосси. Вот почему я хотела, чтобы ты позвонил. Потому что ты из тех, кто понимает.

— Ммм… Понимаю?

— Да. Просто закрой глаза.

Я так и сделал, а она начала еле слышно напевать. Я представил себе, как она поет на репетиции, увлекая меня за собой. Фрагменты ее песен эхом отдавались в голове. Возникло ощущение, будто меня уносит куда-то.

Она замолчала, но я по-прежнему слышал ее дыхание.

— Где ты берешь слова, Мин, для наших песен?

Она негромко рассмеялась.

— Внизу.

— Типа, из глубин своего сознания или что-то в этом роде?

— Нет, глупенький, — прошептала она. — «Внизу» значит «из-под моего дома».

— Правда? — Глаза у меня были закрыты, и казалось, что она совсем рядом, шепчет мне на ухо. — Ты пишешь у себя в подвале?

— Поначалу так и было — когда мне позволяли спускаться туда. У меня был жар, и я чувствовала, что под домом что-то есть. Что-то грохочущее.

— Ну да. — Я кивнул. — Понимаю, что ты имеешь в виду. Когда ты поешь, я чувствую что-то типа… под нами.

— Что-то в земле. — Сейчас ее дыхание участилось. — Видишь? Ты понимаешь.

— Иногда возникает чувство, будто моя музыка просто наполняет воздух вокруг. Но ты утягиваешь ее вниз, привязываешь к чему-то реальному.

— Ммм… Это реальнее, чем ты думаешь. — Какое-то время я слышал лишь ее дыхание. — Хочешь больше, Мос?

Я сглотнул.

— Как тебя понимать?

— Хочешь… больше? Я могу дать тебе все остальное. Пока ты попробовал на вкус только крошечную частичку.

Я открыл глаза. Внезапно тьма на кухне стала пронизывающей.

— Частичку чего?

— Того, что имею я. Приезжай, и я покажу тебе.

Стол, казалось, дрожит: это сердце колотилось в кончиках пальцев.

— Приезжать… прямо сейчас?

— Да, Мосси. Приезжай и спаси меня и Зомби.

— Зомби?

— Это мой не-мертвый раб.

Я сглотнул.

— Правда?

Она еле слышно усмехнулась.

— И его дыхание пахнет кошачьей едой.

— О-о-о… — Я медленно выдохнул. — И еще у Зомби есть усы?

— Да, и он тоже понимает. Но… Мос?

— Что?

— Я голодна.

Я засмеялся. Глядя на ее худобу, никогда бы не подумал, что Минерва может чувствовать себя голодной. На репетициях она ела много вяленого мяса, но я полагал, что это ради голоса.

— Ты хочешь отойти и поесть? Я подожду.

Сейчас мне хотелось минуту-другую посидеть здесь в тишине, просто чтобы прийти в себя. Просто чтобы расцарапать себя всего.

— Не могу.

— Почему?

— Видишь ли, на двери в мою комнату вонючий запор. Снаружи.