– Да уж, – крякнул Грибков, – выпила ты у меня немало крови!

– Простите, Глеб Сергеевич, дурой была. Но теперь завязала!

– А заявленьице о твоем плохом поведении поступило.

– И чего в нем?

Участковый вынул лист бумаги, откашлялся и голосом диктора программы «Время» начал озвучивать текст:

– «В клинике после тяжелой, продолжительной болезни скончался пациент Николаев А.Б. Старшая медсестра Ковалева Е.С. велела практикантке Филимоновой О.И. подготовить тело умершего к отправке в морг. Но через пять минут к Ковалевой Е.С. подошла вдова трупа Николаева А.Б. и попросила попрощаться с умершим в палате. Учитывая факт, что труп Николаев А.Б. занимал отдельную палату, без соседей, Ковалева Е.С. вошла в положение жены трупа и отвела родственницу в нужное помещение. Войдя в палату, вдова сначала закричала, а потом упала в обморок. Умерший труп Николаев А.Б. сидел на полностью оплаченной койке в пижаме, опираясь спиной на три подушки, на носу у него имелись очки, на одеяле лежала газета, у стены работал телевизор, у окна, хамски улыбаясь, стояла практикантка Филимонова О.И. Когда Ковалева Е.С. спросила, по какой причине тело находится в подобной позе, Филимонова О.И. ответила: «Я спросила у вас, что надо сделать перед отправкой тела в морг, а вы ответили: «Приведи его в максимально естественный вид». А поскольку труп Николаев А.Б. всегда смотрел телик и листал газету, я выполнила ваш приказ с аккуратностью». Просим вас принять меры в отношении…» Ну, дальше неинтересно. Филимонова!

– А? – очнулась девчонка. – Чего?

– И как тебе подобное в голову пришло? – с возмущением спросил Грибков.

– Мне велели мертвяка в естественный вид привести, я все и выполнила, – заморгала нахалка. – Надо же, сначала приказывают, а потом заявы строчат…

– Хулиганка, – возмутился Глеб Сергеевич.

– Че я вечно плохая? – Олеся попыталась пустить слезу. – Учусь замечательно. На оценки гляньте – одни пятерки. Говорила уже, я хочу в институт попасть. На кардиохирурга. Представляете, Глеб Сергеевич, приключится с вами инфаркт, привезут вас в операционную на шунтирование, наркоз подготовят, к столу привяжут, и тут я выхожу: «Здрассти, Глеб Сергеевич, ща вас здоровеньким сделаю».

Грибков перекрестился.

– Упаси господи, я сразу умру! Надеюсь никогда с тобой в больнице не встретиться!

Олеся оттопырила нижнюю губу.

– Да это все Жанка Бирк. Ее идея! Ну типа… мы шутканули. В свободное время.

– Слушай внимательно, – процедил Грибков, – еще одна подобная хохмочка, и не я тебя в операционной увижу, а ты меня из КПЗ, куда за глумление над телом угодишь. Значит, так! Беседу я с тобой провел?

– Ага, – закивала Филимонова.

– Впредь, если на работе нечем заниматься, пойди и помой полы.

– Угу.

– Имей в виду, завтра тебе старшая медсестра неожиданную проверку устроит.

– Ага.

– И будешь ходить сюда на профилактические беседы.

– Ну… не надо!

– Надо! – Грибков стукнул кулаком по столу. – Один раз в неделю, по четвергам и вторникам.

Я прикусила нижнюю губу. Грибков неподражаем! «Один раз в неделю, по четвергам и вторникам». Потрясающе!

– Йес! – подскочила Олеся и ринулась к двери. – Спасибо, я все поняла! Непременно! Вы мой учитель!

Дверь хлопнула о косяк, Грибков вытер пот со лба и пожаловался в пространство:

– Лучше ночное задержание провести, чем с современной молодежью беседовать. Че у них на уме? Разврат и глупость. Я в ее годы о работе думал!

Следовало бы напомнить возмущенному менту об его адюльтере с Расторгуевой, но я не стала тратить времени зря, вернула ящик на место и пошла к выходу.

– Уже все? – обрадовался Глеб.

– Голова заболела, – на ходу ответила я. – Приму таблетку, подышу свежим воздухом и непременно вернусь. Чуть позднее.

Филимонова бойко шагала по улице.

– Олеся! – закричала я.

Девушка обернулась и увидела меня.

– Чего надо? – мрачно осведомилась она.

– Давай познакомимся. Виола. Но лучше зови меня просто Вилка.

– Меня Грибков отпустил.

– Я не из милиции.

– Да? А в кабинете сидели, бумажки перебирали… – недоверчиво отметила Олеся.

– Пишу книгу об истории Евстигнеевки, поэтому пришлось изучать архив.

– Нашли на что время тратить, – захихикала Филимонова.

– У вас раньше в поселке жили замечательные люди, ученые.

– Может, и так, – без энтузиазма отметила девушка, – но сейчас здесь обитают одни гоблины тупорылые. Ничего тут хорошего нет, ни кино, ни кафе, ни магазинов. Маршрутка до станции вечно ломается.

– Зато воздух свежий!

– Лучше в Москве бензином дышать, – уперлась девица. – Там метро есть, хачмобили ездят. А у нас хрен! Утром придешь на остановку, скачешь дурой – нет автобуса. Вот и тащись, Олеся, пешочком до больницы. Ненавижу Евстигнеевку! А все мама… Знаете, как мы в этой дыре оказались?

– Нет, – поддержала я разговор.

– Папахен мой, долдон, узнал, что деревня под снос запланирована. Вроде тут олигархи поле для гольфа делать хотят. Значит, жителей выселят и хорошие квартиры дадут. Мы тогда в Истре жили, в однушке, втроем. Вот отец и подсуетился, поменялся на избу. Сарай, е-мое! Сортир во дворе, зимой с горшком живем, чтобы по снегу через огород не бегать. И ведь говорила ему мама: «Игорь, проверь, точно в Евстигнеевке поле будет? Не ошибись!» А папахен в ответ: «Молчи, баба! Ты дура! У меня повсюду начальники друганы, в каждом кабинете свои пацаны сидят». И получилась полная жопа! Поле построили, только в Нахабине. Евстигнеевка как жила, так и живет, а мы из однушки в Истре в сарай угодили. Папахен помер, а нам с мамой мучиться. Красиво?