Врач вошел следом и махнул рукой санитару, разрешая уйти.

— Ты не забыла, что обещала быть паинькой? — нагнувшись ко мне, тихо спросил он.

Я замотала головой, забыть увиденное было сложно. Меня до сих пор бил нервный озноб, хотя я изо всех сил старалась успокоиться, внушая себе мысль, что если бы меня хотели подвергнуть такой пытке, уже бы подвергли, а не устраивали подобное представление… Я решила что буду очень послушна, чтобы со мной не делали… потому что сопротивляться в подобной ситуации можно, лишь если есть шанс сбежать. А его пока у меня не было.

Врач рывком сдернул залепляющий мне рот скотч.

Я поморщилась, но не проронила ни звука.

— Умница, все правильно понимаешь, — усмехнулся он.

Затем снял ремни, стягивающие мои щиколотки, потом расстегнул мои джинсы, и рывком стащил их с меня. Я молчала и не пыталась противиться. К тому же руки он мне так и не развязал. Поэтому кофту и все верхние детали туалета разрезал, прокомментировав: "Теперь это тебе все равно не пригодится". Не противилась и когда на пол вслед за джинсами полетела вся моя остальная одежда. И когда он ощупывал и осматривал меня со всех сторон, заставляя, то согнуть ноги, то развести их.

В голове билась только одна мысль: "Я должна выжить… должна… а вот потом… потом я найду способ расплатиться со всеми".

Наконец он отпустил меня и шагнул к столику с медикаментами. Вскрыл какую-то ампулу, распечатал шприц.

— Маленький укольчик, дорогуша, чтоб знать наверняка, что у тебя не будет желания больше бегать, — тихо проговорил он.

— Я и так буду послушна, — едва слышно выдохнула я.

— Не пугайся. Это лишь четверть дозы… чуть-чуть поболит и пройдет.

Я не стала больше просить, и покорно чуть повернулась, давая ему возможность сделать укол.

Боль пронзила такая, что я невольно застонала.

— Ладно, ладно… не канючь, говорю же, это лишь четверть дозы, — врач похлопал меня по бедру, а затем выкинув шприц и расстегнул ремни, стягивающие мне руки, — Поднимайся, дорогуша.

Я попыталась привстать и не смогла. Нога онемела, и ее ломило так, что слезы наворачивались на глаза.

— Ну надо же какая неженка, — врач усмехнулся и, шагнув к одному из шкафов, стоящих вдоль стены, достал оттуда и бросил мне пижаму, — У нас тут нет сестер милосердия, поэтому если не хочешь, чтоб тебя лишний раз лапали санитары постарайся самостоятельно одеться.

Меня бросило в жар. То ли от стыда, то ли от лекарства, которое он мне ввел. Закусив губы и стараясь не опираться на онемевшую ногу, я под его насмешливым взглядом кое-как села и оделась.

Он подвез мне кресло на колесах.

— Перебирайся, дорогуша.

Я, опираясь лишь на одну ногу и активно помогая себе руками, неловко уселась в кресло. От собственного бессилия и боли слезы уже потоком текли у меня по щекам.

— Так больно? — врач удивленно приподнял кончиками пальцев мое лицо.

— Очень, — тихо и подавленно выдохнула я, стараясь придать моему взгляду покорное и заискивающее выражение.

— Если действительно будешь паинькой, больше колоть не буду, — пообещал он и вывез меня в коридор.

В коридоре нас ждал санитар.

— В седьмую палату ее, — кивая на мое кресло, проговорил врач.

— В седьмую? — удивленно переспросил тот.

— Да, — подтвердил врач и, подтолкнув к нему кресло, добавил, — и повышенный режим безопасности, сам же видел девочка боевая. Хотя есть надежда, что сообразительная и нарываться не станет. Однако подстраховка еще никогда и никому не вредила.

Уже около недели меня держали в этой клинике, а может и больше. Я сбилась со счета. В моей палате не было окон. Постоянно горел мертвенно-синий свет, и играла тихая заунывная музыка. Ориентировалась я лишь по посещениям врача и санитаров. Из палаты меня не выпускали, развязывали лишь в присутствии санитаров. Причем если развязывали руки, оставляли связанными ноги и наоборот. Санитаров приходило двое. Один, который меня привез в палату, а второй, тот который первый на меня напал в гараже. Впервые увидев в своей палате его угрюмую физиономию, на которой легко читалось отсутствие интеллекта и склонность к садизму, я испугалась, подозревая, что «маэ-гери» просто так он мне не спустит… и, в общем-то, оказалась права. Он не без удовольствия раздел меня и сильно отшлепал своей огромной ручищей, а потом запеленал как младенца в холодные мокрые простыни и надолго оставил.

Ощущение было мерзопакостным. Я ощущала свою полную беспомощность и жалкость. Пришедший врач, увидев меня в спеленатом состоянии не смог сдержать усмешки:

— Ты никак брыкалась, дорогуша, что тебя пеленать пришлось?

Я с грустью посмотрела на него:

— Ваши санитары просто считают меня тупой и заранее стараются предупредить мое возможное непослушание.

— Ну и как внушение на пользу пошло?

— Не знаю… по большому счету вернуться в состояние безмятежного детства, когда от тебя ничего не зависит, и жизнь воспринимается, как данность, на которую невозможно повлиять, не так уж и плохо…