Шрифт:
Но нахарар что-то запаздывал.
Наступила темнота, безмолвно было все вокруг. Тоска охватила Артака. Он вышел из своей опочивальни и вместе с телохранителем зашагал по улицам Арташата.
Город спал. Лишь в одном из домов слышался плач ребенка, да в другом дворе свет лучины падал на молоденькую девушку. Девушка светила пожилому мужчине, который что-то мастерил в конюшне.
Полоса света упала на Артака. В этот миг мужчина внезапно взглянул на девушку, вздрогнул и сделал ей знак. Не поняв его, девушка обернулась и взглянула на Артака. Как она была похожа на Анаит!..
Артак хотел было остановиться, но скромность ему помешала. Девушка спокойно оглядывала его, направив свет ему прямо в лицо. Артак прошел дальше. Он чувствовал нежность к этой девушке, – только потому, что она была похожа на Анаит.
Вновь объяла Артака темнота. Вскоре они дошли до ограды храма.
На стук телохранителя кто-то подошел к калитке.
– Кто там? – спросил подошедший, не открывая.
– Открой князю Артаку!
Дверь распахнулась, Артак вошел во двор.
– Где келья отца Егишэ? – справился он у привратника.
Тот проводил его. В глубине двора из узкого оконца падал на камни тусклый свет.
Телохранитель постучал. Вышел отец Егишэ со светильником в руке. Увидев Артака, он с приветливой улыбкой сказал:
– Пожалуй в келью, князь!
– Пришел к тебе в гости, святой отец! – сказал Артак. – Принимаешь?
– Что ты, князь, господь послал тебя!
Они вошли в келью. Телохранитель присел на камне у двери.
Сырость придавала стенам и сводчатому потолку запущенный вид.
Посредине, на звериной шкуре стоял дубовый аналой, на кожаной подставке которого, под огнем светильника, желтели страницы раскрытого фолианта. Соломенная циновка в углу была покрыта овчиной.
Монах садил Артака на шкуру, а сам, поджав ноги, уселся на циновке. Его глаза горели воодушевлением, вызванным событиями последних дней.
– Что решила братия? – справился Артак, имея в виду единодушное решение духовенства сопротивляться требованиям Азкерта.
– Братия закончила призыв к восстанию, направленный к Айраратской стране, – не подымая глаз, ответил Егишэ. – Через день-два выступим в нагорные области.
– С вами будут и нахарары?
– Кто из них пожелает… В этой войне никто не будет обращать внимания, идет ли с ним еще кто-нибудь, или нет. Каждый будет готов выступить, хотя бы в одиночку. Сгинул страх, государь: дух восстал и побеждает плоть!
– Надеюсь, что побеждать мы будем и на поле битвы! – с ударением, весело произнес Артак.
– Да будет нам оплотом дух победы! Не может быть поражения, если человек не страшится смерти. Сила его неиссякаема, и гибель она несет противнику… Смертью смерть поправ, будем жить бессмертным духом: побеждая смерть – проходит жизнь к дальнейшему бытию своему!
Артака воодушевили слова Егишэ. Он осознал, какой грозной силой является человек, поборовший страх смерти: ведь его нельзя победить. Единственное оружие врага – смерть, но смерть уже бессильна…
– Однако слепа та смерть, которая не освящена сознанием. Смерть должно принять сознательно. И правильно сказал некий наш древний мудрец, что «смерть без сознания необходимости ее – только смерть, а смерть, сознательно принятая, – бессмертие…»
Дверь кельи мягко распахнулась, и из ночной тьмы выплыло суровое лицо Езника Кохпаци. За ним следовал, улыбаясь, иерей Гевонд. В дверях были видны и другие пастыри.
– Благословение обители сей! – сказали вошедшие.
– Пожалуйте! – ответили, вставая, Егишэ и Артак; последний с поклоном предложил вошедшим сесть на шкуру.
– Не беспокойся, князь! – отказался Езник Кохпаци. – Мы привыкли сидеть на циновках.
Он подошел к Егишэ и уселся на циновке. Остальные расположились рядом с ним, а то и прямо на каменном полу.
– С добром ли пожаловал, князь? – спросил Езник.
– Не вовремя зашел проведать вас! Томлюсь одиночеством… – ответил Артак – Нахарары уже выехали. Вскорости выеду и я.
– Да будет с тобой господь!
– И с вами также!.. – отозвался Артак. – Но где же святейший отец и отцы епископы?
– Отдыхают! – отозвался Езник Кохпаци. Помолчав, Артак обратился к Езнику:
– В бытность мою в Александрии узнал я, что ты посвятил себя изучению философии…
– Ничтожными силами своими составляю опровержение лжеучения персидского. Давно уже могпэтан-могпэт тщится разобрать религию нашу и науки. Не имел я и в мыслях нарушить скромность и незваным войти в ряды мужей ученых. Не положено зазнаваться и мудрецам, не то что мне, ничтожному. Но поскольку могпэтан-могпэт в гордыне невежества и скудоумия своего дерзает противоборствовать высочайшей истине, долгом почитаю воздать ему должное мерой должной!