И услышал чьи-то крики.

Ругнувшись про себя, он досчитал до трех, собрался и пружиной выскочил из снежной ямы. Метрах в ста кучка бойцов кричала на все болото.

– Что кричим, а драки нет?
– подошел подполковник к скандалистам.

– Смирно!
– рявкнул кто-то из бойцов. Тарасов, приглядевшись, узнал в скомандовавшем комиссара третьего батальона.

– Куклин? Ты почему не с батальоном?
– удивился комбриг.
– Что тут у вас происходит?

– Смотрите сами...

Бойцы расступились.

На снегу лежал десантник. По почерневшему от обморожений лицу его текли слезы. И он грыз какой-то красновато-желтый кусок.

– Не понял...

– Тол жрет, товарищ подполковник! Гранату раскурочил, тол вытащил и жрет!

Тарасов почти без размаха пнул бойца по рукам. Кусок взрывчатки вылетел из ослабевших рук десантника и по большой дуге скрылся где-то за деревьями, сбив с еловой лапы ломоть снега.

Комбриг сунул руку в карман и вытащил кусок сухаря. Потом присел перед десантником:

– Жрать хочешь? На, держи.

Десантник вцепился в сухарь скрюченными пальцами и, почти по-звериному воя, сгрыз его в пару секунд.

– Теперь тащите его к медикам. Промывание ему сделать. Бегом!

– Товарищ подполковник! А что, он с ума сошел?
– опасливо спросил Тарасова один из бойцов.

– Нет. Просто с собой не совладал. Тол, он сладковатый на вкус. Вот... держи записку. Военврачу передашь. Бегом! Десантура...

Потом Тарасов подошел к комиссару батальона:

– Непорядок, комиссар, непорядок... Скоро у тебя бойцы друг друга начнут жрать.

Тарасов знал, что это уже пятый случай по бригаде. Но скрывал это от комиссара батальона. Впрочем, Тарасов догадывался, что Куклин в курсе происшествий.

Такое трудно скрыть.

Если вообще возможно...

– Догоняй батальон, комиссар. Обоз берите. От вас сейчас вся бригада зависит...

***

Ефрейтор Шемякин грыз еловую веточку, пытаясь заглушить сосущую боль в пустом желудке. И наблюдал сквозь прицел за немецкими обозниками.

Те почему-то остановились прямо напротив него. Слезли с саней, скинув с себя ворохи какого-то тряпья. Достали лопаты и пошли в лес. Прямо на ефрейтора.

Шемякин слегка заволновался, играя пальцем на спусковом крючке.

Немцы гортанно лаялись на весь лес.

Один из обозников был с черной повязкой на глазу.

'Словно пираты Стивенсона...' - вспомнил Шемякин, читанную еще в детдоме книжку. И стал отползать назад: 'Да где же батальон?'

Дозорных было трое - почти все отделение. Четвертый был послан в расположение батальона за помощью. А немцев было десять...

Шемякин осторожно показал ладонью - назад! назад!

Нельзя себя обнаруживать, сейчас батальон подойдет. Уроем рыла фрицам!

Ефрейтор спрятался за большущей, из-под снега торчащей корягой. Осторожно высунул обмотанный бинтами ствол винтовки между корнями. Немцы были совсем рядом. Еще метров пять и...

Немец с повязкой на глазу - Шемякин мысленно назвал его Сильвером, правда тот был одноногий, но какая разница, в принципе-то?
– вдруг рявкнул чего-то. Обозники остановились и начали раскидывать снег в стороны.

'Захоронка у них тут, что ли?' - подумал Шемякин. И тут его ожгло мыслью. Посыльный умчал в батальон, чтобы сообщить, что обоз уходит по дороге к Опуево. Наверняка подмога пошла южнее, чтобы перехватить немцев. Кто же знал, что тыловики остановятся тут, прямо напротив дозора ефрейтора Шемякина?

Слева рядовой Юдинцев, справа рядовой Колодкин. Три капризных 'светки' в руках и девять гранат в подсумках. И прямо перед ефрейтором немцы какой-то клад копают...

Ждем, ждем, ждем...

Даже есть перехотелось. И жарко стало...

Ага! Вот и клад!

Один из фрицев наткнулся на что-то под снегом. Откинул лопату, встал на коленки и стал выдергивать что-то... Потом крикнул по своему. Один из немцев, стоявших рядом, вытащил из-за пояса топор и протянул стоящему на коленях. Тот стал яростно рубить это 'что-то'. По лесу прокатилось глухое эхо ударов, а по снегу по летели странные красные щепки. Немцы засмеялись, показывая на них.

Шемякин приложился поудобнее к прикладу.

Наконец, фриц утер пот со лба и отдал топор. Потом вытащил что-то черное, непонятное из сугроба...

Лошадь! Ей-Богу, лошадь!

Фриц держал в руках промерзлую лошадиную ногу.

Одноглазый что-то буркнул и обозники в ответ ему радостно захлопали друг друга по плечам.

Только сейчас Шемякин заметил, что немцы исхудавшие - впалые щеки, ввалившиеся глаза, острые носы.

'Тоже, суки, жрать хотят...' -

– Helmut! Kurt! Hainz! Komm zu mir! Alle, alle!
– крикнул одноглазый. С дороги прибежали оставшиеся при санях ездовые.