— Не имеете права! — подтянул штаны рядовой и вытянулся от возмущения. При этом его тщедушное тело стало казаться вовсе цыплячьим.

— Откармливать его замучаемся, — вздохнул Голушко.

Парень сник тут же, взгляд уже не задирался — он надеялся:

— Ребят… поесть есть что?

— Н-да, — вздохнули лейтенанты, переглянулись — вот и ругайся на таких.

— Голодный что ли? — почти миролюбиво спросил Антон.

— Да… есть малехо.

— Во наглец, — восхитился Летунов. — То петухом блажил, то поесть дайте!

— А можа вы фрицы переодетые, я почем знаю?

— А фрицы не кормят?

— Кормят, — хмыкнул. — На завтрак арбайтен, на обед арбайтен, на ужин капут.

Голушко опять вздохнул:

— В плену был? Ну, пошли, браток, галеты там у нас есть, угостим, — обнял парня за плечи. — Худющ ты, это ж как ноги держат?

— Да-а… Только это, — опомнился. — Там со мной Пчела, ранен…

— Кто?!! — развернуло Николая, Александра и Антона. Леня даже чуть присел, растерялся:

— Так…

— Где?!! — рыкнули трио.

Фенечкин несмело в сторону берега указал, а пойти не успел — мужчины дружно рванули в указанном направлении.

— Жива хоть? — почему-то шепотом спросил Вася.

— Ага, — так же шепотом, глядя снизу вверх на здоровяка, ответил обескураженный Леня.

— Ё, пэ, рэ, сэ, тэ, — протянул Лучин.

Ленка!

Глупая девчонка!

За какую-то неделю он дважды чуть не потерял ее совсем!

Как странно, страшно — душа дрожит и рвется к Леночке, ей все равно на войну, бои, раны, неустроенность, постоянную опасность. И понимает лейтенант — ради нее он готов на все — хоть на амбразуру, хоть под трибунал. С ума сошел!

Он несся, сшибая кусты и готов был заорать на весь лес: Лена!! Леночка…

И вот увидел — она сидела на берегу у деревца, прислонившись к нему спиной, обнимала перевязанную руку. Он как на ограду наткнулся с разбега, рухнул на колени, переводя дух:

— Лена…

Девушка жалко улыбнулась и вздохнула: Коля…

— Теперь все будет хорошо, правда?

Глаза в глаза и одна на двоих боль, одно сожаление, одна радость.

Саня и Антон притормозили, увидев сначала лейтенанта на коленях, потом девушку.

— Мать моя! — присвистнул Перемыст, узрев Лену. Похудевшая, посеревшая за ночь, то ли повзрослевшая, то ли вымотанная, но не жалкая, не вызывающая желание погладить по голове, как ребенка. Наоборот — поцеловать руку с уважением и трепетом.

Что-то появилось в ней — то ли обострились черты лица и сделали его возмужавшим, зрелым. То ли взгляд синих глаз обрел твердость, но при этом сохранил теплый свет наивности.

— Ранена? — принялся осматривать руку Александр. — Этот субчик перевязывал?

— Тетя Клава, — улыбнулась Лена.

— Кто? — не понял сначала Антон, а потом засмеялся.

— Пчела, — пожал плечами Дроздов, невольно улыбнувшись. — Ох, язычок — жало. Ходи теперь парню "тетей Клавой".

— Зато в точку.

— Я тоже очень рада тебя видеть, — и вдруг чмокнула мужчину в щеку. Саня покраснел и отодвинулся.

Николай осторожно поднял девушку на руки.

— Все будет хорошо.

— Конечно, — близость Коли смывала все тревоги. Стало легко и спокойно. Она закрыла глаза, прислонившись к его плечу. — Ты рядом, — выдала.

Санин дрогнул. Двумя словами все сказала и душу в плен забрала.

Но как же не вовремя пришло к нему то прекрасное, о чем он раньше лишь слышал, а если касался то вскользь, глухо и отдаленно, на уровне: "ничего себе такая", "приятная девушка". Саня влюблялся, Саня горел, Саня страдал… а потом смеялся и обращал свой взор к следующей избраннице. Коля не горел, не страдал, он даже не знал иного беспокойства за девушек, кроме человеческого долга, а если мужского то на уровне заботы о меньших сестренках, гражданках своей страны, которых обязан защищать как и остальных товарищей. Но впервые и в самое неподходящее время, когда должен думать о защите страны, о долге красного командира, долге советского человека, он чувствует сильнейший личный интерес и глубокое желание защищать Лену прежде всех остальных. Невозможно. Неправильно. Но лезут и лезут крамольные мысли: может только так и правильно? Может только это и верно?

Все кажется мелким, пустым, а вот она — единственно нужной, единственно наполненной смыслом — наполняющей смыслом его жизнь. И подумать — случись с ней что — куда он, зачем?

Но ведь так нельзя. Нельзя долг уничижать до маленькой единицы сообщества, нельзя личное ставить выше общего.

Но думаешь об этом, и опять подленькая мысль в голову лезет — почему нельзя, кто сказал?

— Больше от нас не отходишь и в бои не вступаешь, — сказал тихо, но твердо.

— Почему?

— Потому что я сказал.