Лена улыбнулась: понятно — командир. И не стала перечить, впервые решив пойти на хитрость — уступить для видимости, чтобы успокоить мужчину и не развивать глупые прения, в которых никто никому ничего не докажет. На деле всего лишь отступить до определенного момента. И пусть до него Коля живет спокойно, с чувством выполненного долга командира.

И вздохнула, приуныв:

— Кажется, я начинаю приобретать не самые лучшие качества.

— Например? — с любопытством глянул на нее мужчина, усадил у дерева на траву.

— Хитрость.

— Это женское, врожденное. Лукавство дано женщине природой, как мужчине стремление к главенству, победам. С рукой что? Сильно зацепило?

Девушка неопределенно пожала плечом.

— Состояние?

— Нормальное.

Коля кивнул, но не поверил. При нормальном состоянии люди нормально выглядят и как ни странно, нормально ходят, а не пугают окружающих серым колером лица, не клонятся как подрубленные березки, грозя упасть, не создают впечатление то ли сонных, то ли обессиленных.

До бойцов донес, усадил у дерева.

Глянул на друга с просьбой, и тот без слов понял — сел рядом с девушкой, готовый придержать, поддержать. И отвлечь:

— Ну, рассказывай, Пчела, где летала? Где тетю Клаву нашла?

Лена здоровой рукой глаза потерла: слипаются, и отмахнулась от Дрозда — сил нет на разговоры, объяснения:

— Так…встретились.

Санин бойцов оглядел, на Вербенского уставился:

— Как переправились?

— Лодка, — отвел взгляд парень.

— Где?

— В камышах, там, — махнул рукой влево. — Только протекает. Днище повреждено.

— Пойдем, покажешь. Рядовой Густолапов, за мной.

— Есть.

Лодка оказалась на довольно приличном расстоянии от расположения отряда, к тому же ветхой, ветрами-водами выщербленной. Но пробоина, аккуратная дырочка в днище, как видно от шальной пули, вполне устранима.

— Заткнем и делов, — заверил Семен, оглядев суденышко.

— Но больше одного она не выдержит, — в раздумьях протянул Санин и постановил. — Переправимся частями. Тебе приказ — лодку в порядок привести.

Вербенский слова не сказал, стоял над ними как неживой, покачивался, пустым взглядом камыш сверля.

— Неладно с парнем, — тихо сказал Семен, когда они возвращались. — То ли умом повредился, то ли скис напрочь.

— Растерян, раздавлен. Придет в себя, ничего.

Густолапов сомневался, но промолчал.

Переправляться решено было в темноте, а до того времени отдохнуть.

Перемыст удочку смастерил, отобрав чудом оказавшуюся у Голушко булавку. Густолапов червей накопал, и добрые пескарики для ухи вскоре уже грелись в котелках над костром, что развели в низине лейтенанты.

Бойцы вокруг расселись, запах пустой ушицы впитывая. Голодные, понятно…

У Лены тоже в животе урчало. Она смотрела, как языки пламя лижут дно посудин, и улетала в прошлое, представляя, как Надя на керосинке варит щи, как картошка на сале шкворчит на сковородке, как булькает в кастрюльке горошница. И чудился запах не рыбы, а дома: легкий аромат «шипра», антоновки и печеного.

Пескарей выловили и на листьях лопуха раздали всем. Лене Николай принес, подал и рядом сел, свою порцию не спеша проглатывать.

— Давай помогу, — предложил, видя, что девушка тяжело справляется с разделкой рыбы одной рукой.

— Сама, — застеснялась. — Не маленькая.

— Раненая, а не маленькая, — проворчал, отбирая. Очистил от костей и только мякоть ей подал. — Ешь.

Лене неудобно было такой заботы, а еще неудобнее сознавать, что она приятна.

Вот и ела, сжавшись, да робко на мужчин поглядывая — лишь бы не на Колю. И замерла, глядя, как Леня не очищая, прямо с костями пескарей не ест — глотает.

— Давно не ел? — спросил Дроздов.

Парень на секунду остановился. Посмотрел хмуро на лейтенанта и, кивнув, опять рот набил. Сглотнул:

— Вообще не кормили, твари.

— Да-а-а, — протянул Голушко с сочувствием и пониманием.

— А вы борща и котлет ожидали? Ща, вам фрицы расстараются, — хмыкнул Антон.

Леонид уставился на него тяжело. Взгляд злой, горящий:

— Ты в плену был, курва гражданская?

— Недолго.

— А я долго! Пять дней! — выставил грязноватую пятерню. — Пять!!… Мы за эти дни такой марш дали!..