— Да уж, — кивал Благодатский и отмечал про себя: «Вот как ты это рассказываешь!» Снова всматривался в ее лицо: наблюдал за тем, как смешно кривила губы, морщила нос и поправляла прядку волос, спадавшую со лба — на глаза. Ждал, что будет дальше.

Вставала с дивана, включала магнитофон: узнавал голос Виле Вало, пацана из группы «ХИМ». Садилась обратно, еще ближе к Благодатскому и говорила:

— Представляешь, мне недавно снилось — что мы с тобой: занимались любовью!

— Да? — почти не удивлялся ее словам Благодатский. — Ну и как оно?

— Так, ничего, — прижимала к себе острые и тонкие локти и помахивала в воздухе пальцами и ногтями. — Ты как-то весь съеживался, странно так…

«Пиздит», — решал Благодатский: клал ладони ей на плечи: приближал к себе и целовал. Закрывала глаза, отвечала на поцелуй. Почти сразу же прерывала его, отстранялась и говорила:

— Не могу сегодня — месячные…

— Ничего, — выдавливал из себя Благодатский и старался сесть так, чтобы не видно было крепко стоявшего уже члена. — Ничего…

Про себя же — ругал вздорную девку и думал, что нет никаких месячных: подозревал у нее какие-то неясные цели, пытался определить их. Ничего не выходило. Рассуждал: «Выебу ее как-нибудь разок — из спортивного интереса, а потом — ну ее на хуй… Хитрая какая-то, все что-то крутится, елозит. Суетится. И глаза — злые. Ну ее — на хуй… А может я ей с близи не понравился? Это непонятно, но вполне может быть. Да, пожалуй — не стану теперь звонить ей, пускай сама звонит». Вставал, извинялся. Говорил, что — пора идти. Шел в коридор, обувался.

Извинялась, спрашивала — не обиделся ли. Услышав — что нет, сообщала:

— Я с тобой постараюсь поскорее встретиться, правда. Спасибо за помощь…

— Не за что, — хмуро отвечал Благодатский. — Захочешь увидеться — звони, телефон мой знаешь.

На прощание — целовала, одной рукой придерживала пытавшегося пробраться к двери — пса.

Выходил под серое небо осеннего дня и шел, не зная — куда поехать и чем себя занять: чувствовал себя потерянным и никому не нужным.

— Что, опять хандришь? — спрашивал Неумержицкий у хмурого Благодатского.

— Хандрю, — отвечал. — Тебя это удивляет разве? Хоть немного удивляет? Ты вот — ебался сегодня ночью…

— Ебался, — соглашался Неумержицкий. — А ты, наверное, книгу читал. Читал?

— Читал.

— Ну вот, тоже с пользой проводил время…

— С пользой, конечно… Только я бы тоже предпочел — ебаться, а — не сидеть тут пнем… Никто не звонит, самому знакомиться — без толку, в общагу никого не притащишь. У меня, Неумержицкий, замыслы есть всякие, я писать хочу. Может быть даже — большое произведение писать. А у меня — ни компьютера, ни денег, ни физической возможности. И ебаться все время хочется, я без этого — не могу ни писать, ни думать.

— Кто ж тебе виноват? Иди работать: обзаведешься техникой, девку найдешь…

— Это только кажется так складно и ладно. А я знаю: только впрягись пахать — и о любом творчестве забыть можно. Придется слушать умных взрослых дядей и делать то — что скажут. Нет уж, я свою свободу на стабильную зарплату пока менять не хочу: тогда и писать-то не о чем будет. Про служебные будни, что ли, романтические рассказы сочинять? Нет уж, нет… Да и чем толковым можно сейчас заниматься? Есть у нас в стране сейчас хоть что-нибудь, приносящее одновременно доход и пользу? Торговля одна всякой хуйней!..

— Деваться некуда: иначе не будет.

— Это почему?

— Ой, Благодатский, такой вроде взрослый и умный, а задаешь подобные вопросы… Страна загибается, и русские загибаются. Помнишь, у Гумилева про пассионарность как написано было? Этнос рождается, достигает высшей точки развития и катится вниз, — умничал Неумержицкий. — Вот у нас сейчас как раз и есть такое состояние — вроде пенсионного возраста: с палочкой ковылять кое-как и не высовываться особенно, а то — молодые наваляют.

— Поэтому и хачей у нас столько развелось? — понимал друга Благодатский. — Они — наглые, энергичные: прут напролом, живут как скотина и работают так же… А русские — только водку жрут да возле телевизоров сидят!..

— Типа того… Лет через сто у нас тут узбекское царство будет, и ничего не сделаешь: природная, можно сказать, закономерность. Менты будут, хачи и гопники, а больше никого не будет: не выживут.

— Радужная перспектива… Не хочется, чтобы мои дети в таком раю жили. Может, революция случится? Ну, чтобы уменьшить поголовье хачей и ментов?

— Маловероятно. Хотя, если таких придурков как ты, Благодатский, соберется побольше… Нет, не думаю. Сейчас даже — на промышленных предприятиях, я недавно слышал, начали так называемые «антитеррористические группировки» формировать. Зачем в провинции нашей — такие группировки, откуда там террористы? От доморощенных революционеров, не иначе… Мало, бля, армии ментов и чиновников — так надо еще завести тружеников на гособеспечение!

— Но революции ведь и в еще более хуевых условиях делались…

— Делались. Да и вообще — возможно все что угодно. Только я бы тебе порекомендовал — по-дружески: не лезть пока в эту хрень. Менты отпиздят, а может и посадят — большего вряд ли добьешься. Вырастешь большой, писателем станешь — если станешь, вот тогда — как Герцен там или Чернышевский: попробуешь. Только знаешь ведь, чем у них кончилось…

— А может, меня еще в ссылку пошлют — как их? Представляешь? — в восторге кричал Благодатский.