— Ага, представляю. И повторяю — не торопись…

— Конечно. Сначала нужно человеком стать, а там уж видно будет: может и не захочется уже тогда никаких революций… Ты сам-то как?

— Никак. Скептически. Ни хуя хорошего не жду. Да и вообще — романы писать и музыку сочинять я не умею и не хочу, а работать в этой стране мерзко… Съебу, наверное, куда-нибудь: доучусь и съебу. В Канаду, например: там народу мало и требуются молодые специалисты…

— Как-то — непатриотично.

— Непатриотично… Меня вот в прошлом году менты без документов забрали и так отмудохали, что я чуть копыта не отбросил. Это как, патриотично? Да и правильно ты сказал: детей рожать в таком гадюшнике — не улыбается мне совсем. Страна гопников, блядь…

— А мне кажется — страна на таких, как мы с тобой — держится. На странных беспокойных пацанах. Мы и ленивые, и распиздяи, но ведь если начнем работать — будем делать это творчески и хорошо. Какой-то источник энергии у нас внутри есть, что ли…

— Может ты и прав. А может — нет, и страна держится на выкачиваемой безумными тоннами нефти. По хую, на самом деле. Я считаю, что тут без меня — прекрасно обходятся. А я уж и подавно обойдусь… Не теряйся, Благодатский, ищи деньги. Изобретешь себе компьютер какой-нибудь и не будешь мучаться как сейчас оттого, что силы девать некуда. К сочинительству у тебя, кажется, талант — есть. Надо только как следует за него взяться…

— Спасибо на добром слове. Только когда я возьмусь — не подъебывай меня, ладно?

— Не подъебывать? — ржал Неумержицкий. — Не подъебывать? Ладно, не буду…

Заканчивали разговаривать и принимались за свои дела.

Благодатский читал книгу: следил за движениями, переживаниями и отношениями персонажа. Дочитывал до — сцены: приезжал там герой к своей бывшей жене, с которой развелся неделей раньше: ради другой, и вдруг неожиданно — укладывал ее на пол и принимался раздевать. Член за ширинкой Благодатского — вздрагивал и медленно поднимался, когда персонаж стягивал с женщины остатки белья, просил лечь — на живот, и прямо на полу с силой входил в нее сзади.

Представлял себе сцену в деталях — с собой в роли главного персонажа: ощущал бархат женской кожи и проступающий на нем первый пот, вдыхал знакомые, переворачивающие всё внутри — запахи. Ни на секунду не покидал чужое воображаемое тело: отводил женщину в ванную комнату, где продолжал: прижимая её к голубому кафелю стен и не переставая сжимать ладонями крупный упругий зад. Кончал внутрь и ждал, пока она — вымоется после произошедшего, сходит наверх и пригласит соседку: чтобы они могли уже втроем пить вино, танцевать и смеяться. Новоприбывшая вскоре — укладывалась на скатерть стола, разводила свисавшие с него ноги и подавалась вперед: входил в нее и начинал двигаться: чувствовал, как сзади — пытается его бывшая жена добраться языком до — органа. Помогал, расставляя пошире ноги.

Сквозь ткань джинсов Благодатский мял незаметно для Неумержицкого — член, думал: «Дочитаю — пойду в туалет…» Вдруг Неумержицкий вставал и уходил куда-то.

— Ты — куда? — равнодушным голосом спрашивал Благодатский.

— Да мне там нужно было сходить — к одной. Забыл совсем. Через пятнадцать минут — приду… — уходил, хлопал дверью.

Сразу почти вставал с кровати Благодатский, подходил к двери и запирал её. Возвращался к книге и в то же время — освобождал член: большой, нервно подрагивающий. Скользил по нему рукой, стягивая и натягивая кожу. Не прекращал чтения: продолжал двигаться между ног извивавшейся и кричавшей на столе, чувствовал легкие прикосновения языка к незадействованной части члена. Задирал футболку и, одновременно с персонажем, — плескал спермой: только не в горячую женскую глубину, а — на свой живот. Закрывал и клал на стол книгу, отворачивал покрывало и одеяло: выправлял из-под матраса простынь и углом её — стирал бледные крупные капли со смуглой кожи живота и нежной красной — головки члена.

К приходу Неумержицкого — кровать была уже аккуратно заправлена, а Благодатский — стоял скрестив на груди руки возле окна и смотрел сквозь него. Там, за окном, — полным ходом катился по улицам города октябрь. Вовсю сыпали с деревьев желто-коричневые листья: валились в разлитую тут и там по дворам и дорогам жидкую грязь, которой брызгали машины и пешеходы: пачкали колеса и обувь. Высоко в сером небе плавали тяжелые тучи, готовые ежечасно проливаться дождями, и беспокойные черные птицы: нервно кричали, метались из стороны в сторону и улетали куда-то.

— Осень, — грустно говорил Благодатский.

— Осень, — понимающе соглашался с ним Неумержицкий.

А вечером, когда темнело, Благодатский не сдерживался — вновь отправлялся к тому дому. Злой и грустный, одетый в черное, дорогой заходил он в магазин: покупал спиртное. Пил маленькими глотками, закуривал сигаретой.

Доходил до разрушенного взрывом дома: высокий и страшный, продолжал он стоять и смотреть на прохожих пустыми черными окнами без стекол. Оказывался вдруг завешенным: строительной зеленой сеткой, сквозь которую — еще страннее, еще объемнее казались трехстенные комнаты-декорации. Замечал в собравшейся кое-где складками сетке — мертвые листья. Шел дальше.

Видел знакомые окна, видел серебристый силуэт Останкинской телебашни: как ни в чем не бывало, высилась она в темное небо, освещенная сильным светом прожекторов. Хмуро смотрел на нее Благодатский, вспоминал свой сон. Допивал и выбрасывал в сторону бутылку, курил. Чувствовал, как поднимается внутри волной тепла опьянение и путаются в голове мысли. Понимал: опять не сможет войти в подъезд и подняться лестницей на третий этаж: вжать кнопку звонка и попасть после удивленного приглашения — в квартиру. «Блядь, что же я за урод такой?» — возмущался про себя. — «Подумаешь: пришел в гости к девке, с которой давно знаком — помириться… Она, может, сама этого давно уже хочет и ждет, просто не знает — хочу ли я… А какого черта в таком случае — трубку не брала и на мои звонки не отвечала? Может, оттого — что у них на автоответчике номера сотовых и таксофонов не отображаются, они ведь вечно шифруются от кого-то…» Крепкая злоба вдруг побеждала все прочие чувства и ощущения: но — не бросал уже камнями в стекла, просто — смотрел по сторонам в поисках того, на кого можно вылить возросший негатив. Видел — двух маленьких гопников: шли в стороне дорогой, курили и громко ржали. Думал: «Нет, нельзя — маленькие, не смогут нормально ответить… Нехорошо». Видел с другой стороны — взрослого здорового мужика с целлофановым пакетом и в шляпе. Отказывался и от этой кандидатуры: «Взрослый мужик, серьезный наверное — а я к нему с бычкой полезу… Хули я — гопарь, что ли…» Решал — возвращаться, бросал напоследок взгляд на всё: на окна, на Останкинскую башню, на разрушенный взрывом дом. Шел к огороженному с двух сторон высокими заборами проулку через густо покрытую грязью территорию стройки надземной линии метрополитена.