Шрифт:
На автобусной остановке к Дамке прямо на шоссе стал приставать крупный дворовый пес, живший при столовой в доме отдыха. У этого пса собачьего имени не было, все звали его Аркадий Семеныч, потому что он был вылитый управляющий дома отдыха Аркадий Семеныч.
Такому стечению обстоятельств Колобков даже обрадовался. Этот пес, скорее всего, отвлечет Дамку. Все-таки она девочка и должна быть неравнодушна к мужским ухаживаниям. Когда столь бравый и видный из себя пес признается в своих лучших чувствах, недвусмысленно дает понять, каковы его истинные намерения, у такой столбовой дворянки, как Дамка, без сомнения, должна закружиться голова. Она забудется, развлечется и не станет так сильно переживать, что Колобков уезжает.
Подкатил автобус, и Колобков со спокойной душой вошел в задние двери.
Однако Дамка, несмотря на настырные приставания кавалера, тотчас почуяла, что хозяина рядом нет. Она больно укусила Аркадия Семеныча, прошмыгнула между колесами и сунула морду в дверной проем. Поставила на ступеньку передние лапы и попыталась запрыгнуть внутрь, но Колобков ее не пустил. Чуть толкнул ладонью в грудь.
— Собакам нельзя. Не положено. Иди домой.
Водитель закрыл двери, автобус тронулся.
Сквозь заднее стекло Колобков видел, как Дамка, стремительно перебирая лапами, ринулась вслед удаляющемуся автобусу, потом вдруг резко остановилась и села, как будто недоумевая. Озадаченная ее фигурка всё уменьшалась и уменьшалась.
Прежде чем она совсем исчезла из виду, Колобков заметил, как к ней подтрусил Аркадий Семеныч и вновь начал ее домогаться.
2
Во вторник вечером Колобков уже вернулся обратно.
Подходя к даче, он почему-то не сомневался, что Дамка лежит под скамейкой и ждет его возвращения.
Однако под скамейкой собачки не оказалось. Ее вообще нигде на участке не было.
— Убежала, — решил Колобков.
Он расстроился, огорчился — неожиданно для самого себя. Как выяснилось, он все-таки рассчитывал на собачью преданность. И вовсе не предполагал, что не хочет, чтобы ее вдруг не оказалось на месте.
Вечером, сидя у костра, он вспоминал, как они вместе гуляли, играли, общались и иногда о чем-нибудь неторопливо беседовали.
В глубине души он был даже доволен, что Дамка нашла себе дом и новых хозяев. И в то же время без нее было как-то скучновато. Непривычно и грустно. Без нее чего-то не хватало.
Обыкновенно огонь его успокаивал, а тут ушло равновесие, ушло и не возвращалось.
Он уже собирался лечь спать, когда услышал треск сучьев, шорох в сухой траве, приближающееся учащенное дыхание. Из темноты, урча и повизгивая, виновато и радостно помахивая хвостом, к нему бежала Дамка.
Боже мой, как же он ей обрадовался!
Она лизнула ему руку, извинилась за опоздание и легла у ног.
— Это ты меня извини, — сказал Колобков.
И подбросил в костер дров.
На следующий день после завтрака они пошли гулять.
Когда огибали пруд, Колобков вдруг вспомнил, как сторож мылся в пруду, и подумал, почему бы ему Дамку не искупать. Маша права, от собачки очень уж сильно пахнет. Если Дамка поплавает, станет чистой, то он, может быть, пустит ее жить если не в дом, то хотя бы на веранду. На улице уже становится прохладно, могут зарядить дожди. Как она там, бедная, под лавочкой? Все-таки это не по-человечески — так обращаться с собакой. Если сама она настолько деликатна, что не просится в дом, поближе к теплу и уюту, это не значит, что человек должен быть таким черствым, сухим и безжалостным.
Колобков бросил в воду палку и приказал:
— Фас! Вперед! Вон он! Возьми!
Дамка, однако, смотрела на него и не понимала, что он от нее хочет.
Колобков бросил другую палку и опять крикнул:
— Фас!
Дамка попятилась и робко присела.
Тогда Колобков прихватил ее за шиворот, размахнулся и забросил подальше в пруд.
Дамка вынырнула и, суматошно ударяя по воде лапами, испуганно задрав голову, поплыла к берегу.
Колобков смотрел, как она смешно барахтается, и смеялся.
Когда она вышла на берег, ее было не узнать. Мокрая шерсть обвисла на животе, спинка прогнулась, тонкие короткие ножки вздрагивали и подгибались. Она выглядела напуганной и растерянной, на морде было написано, что она сильно переволновалась. До сих пор никто ее в пруд не бросал. Пока добиралась до берега, пережила страх и ужас, в общем — глубокий стресс.
— Пловчиха ты — класс, — улыбался Колобков. — Олимпийская чемпионка.
Дамка передернула шерстью, разбрызгивая застрявшие капли и, не разделяя восторгов Колобкова, боязливо отошла от него в сторону.
Он решил повторить эту процедуру с купанием. Но собачка, как только он к ней приближался, от него отбегала, не позволяла взять себя в руки.
— Дурочка, — сказал Колобков. — Воду надо любить. Не мыться — это же негигиенично.
На обратном пути Дамку неожиданно окликнула девочка лет восьми.
Дамка взвизгнула от избытка чувств, подогнула колени и в точности так, как когда-то при знакомстве с Колобковым, легла на живот и подобострастно поползла навстречу девочке, размахивая хвостом.