Раз, когда я в глухую полночь, бледный и утомленный, размышлял

над грудой драгоценных, хотя уже позабытых ученых фолиантов, когда я

в полусне ломал над ними себе голову, вдруг послышался легкий стук,

как будто кто-то тихонько стукнул в дверь моей комнаты. "Это

какой-нибудь прохожий, – пробормотал я про себя, – стучит ко мне в

комнату, – прохожий, и больше ничего". Ах, я отлично помню. На дворе

стоял тогда студеный декабрь. Догоравший в камине уголь обливал пол

светом, в котором видна была его агония. Я страстно ожидал

наступления утра; напрасно силился я утопить в своих книгах печаль по

моей безвозвратно погибшей Леноре, по драгоценной и лучезарной

Леноре, имя которой известно ангелам и которую здесь не назовут

больше никогда.

И шорох шелковых пурпуровых завес, полный печали и грез,

сильно тревожил меня, наполнял душу мою чудовищными, неведомыми

мне доселе страхами, так что в конце концов, чтобы замедлить биение

своего сердца, я встал и принялся повторять себе: "Это какой-нибудь

прохожий, который хочет войти ко мне; это какой-нибудь запоздалый

прохожий стучит в дверь моей комнаты; это он, и больше ничего".

Моя душа тогда почувствовала себя бодрее, и я, ни минуты не

колеблясь, сказал: "Кто бы там ни был, умоляю вас, простите меня ради

Бога; дело, видите, в том, что я вздремнул немножко, а вы так тихо

постучались, так тихо подошли к двери моей комнаты, что я едва-едва

вас расслышал". И тогда я раскрыл дверь настежь, – был мрак и больше

ничего.

Всматриваясь в этот мрак, я долгое время стоял, изумленный,

полный страха и сомнения, грезя такими грезами, какими не дерзал ни

один смертный, но молчанье не было прервано и тишина не была

нарушена ничем. Было прошептано одно только слово "Ленора", и это

слово произнес я. Эхо повторило его, повторило, и больше ничего.

Вернувшись к себе в комнату, я чувствовал, что душа моя горела

как в огне, и я снова услышал стук, – стук сильнее прежнего. "Наверное, -

сказал я, – что-нибудь кроется за ставнями моего окна; посмотрю-ка, в

чем там дело, разузнаю секрет и дам передохнуть немножко своему

сердцу. Это – ветер, и больше ничего".

Тогда я толкнул ставни, и в окно, громко хлопая крыльями, влетел

величественный ворон, птица священных дней древности. Он не

выказал ни малейшего уважения; он не остановился, не запнулся ни на

минуту, но с миною лорда и леди взгромоздился над дверью моей

комнаты, взгромоздился на бюст Паллады над дверью моей комнаты, -

взгромоздился, уселся и… больше ничего.

Тогда эта черная, как эбен, птица важностью своей поступи и

строгостью своей физиономии вызвала в моем печальном воображении

улыбку, и я сказал: "Хотя твоя голова и без шлема, и без щита, но ты

все-таки не трусь, угрюмый, старый ворон, путник с берегов ночи.