– Не думаю, – сказал он.

Стоял жаркий день для конца октября – небо безоблачное, высокое, голубое до боли. Помпезность и обстоятельства, думал Холлоран, – вот что делает похороны полицейских такими чертовски печальными. Из Милуоки прислали волынщиков, и теперь волынки издают плач и вой вместо мужчин и женщин в форменных костюмах, которым не положено плакать.

Господи боже, их сотни. Множество фигур в коричневых и синих костюмах, сверкающих на солнце начищенной медью, усыпают пологие осенние склоны, где раскинулось кладбище.

В торжественной автомобильной процессии, растянувшейся на две мили от католической церкви Святого Луки до калуметского кладбища, номерные таблички десятка штатов, кроме самого Висконсина.

Холлоран разглядывал ближайших к могиле, видя своих людей в застывшей шеренге. Многие, не стыдясь, плачут. За них это волынки не сделают.

Глаза самого шерифа оставались сухими, словно в миннеаполисском пакгаузе он навсегда выплакал слезы.

Все почти уже кончено. Флаг свернут и передан, прогремел салют, вспугнув стаю черных дроздов с соседнего поля, теперь трубит горн, выпевая знакомую музыкальную фразу сигнала «гасить огни» в ужасающей тишине и покое прекрасного осеннего дня. Слышно, как стоявший позади Бонар тихо прокашливается.

Скорбящие разошлись и разъехались только через полтора с лишним часа. Холлоран с Бонаром сидели на бетонной скамье под большим трехгранным тополем. Немногочисленные листья упрямо держались на кроне, золотые на голубом фоне.

– Ты не виноват, Майк, – сказал Бонар после долгого молчания. – Переживай, но не вини себя. Это не твоя вина.

– Не надо, Бонар.

– Ладно.

Отец Ньюберри как бы плыл к ним по склону, взметая черными одеждами сухую траву. На лице утешительная улыбка, с которой священники обязательно опускают кого-то в землю, словно провожают в грандиозное путешествие, а не в небытие, как думает Холлоран. Садисты, сукины дети.

– Майки, – ласково проговорил садист, сукин сын.

– Здравствуйте, отец. – Он на секунду поднял глаза и вновь опустил в землю, глядя на муравья под ногами, карабкавшегося на стебелек травы.

– Майки, – снова сказал отец Ньюберри, еще мягче, но Холлоран не взглянул на него. Не надо ему утешений. Он от них отказался.

Бонар беспомощно пожал плечами, глядя на отца Ньюберри, и священник понимающе ему кивнул.

– Майки, по-моему, ты должен знать. Ключи, которые ты оставил в участке в день гибели Дэнни…

Холлоран сморщился.

– …не подходят к парадным дверям Клейнфельдтов.

Шериф минуту сидел неподвижно, усваивая сообщение, потом медленно поднял голову:

– Что это значит?

Священник уклончиво улыбнулся:

– Ну, кажется, я тебе говорил, что они все оставили церкви, поэтому вчера взял ключи в твоем офисе и поехал туда кое-что посмотреть… – Пальцы забегали по груди, сомкнулись на резном распятии. – Как ни странно, ни один из них не подошел. Я пробовал, пробовал, перебирал, и ни один не отпер дверь. Позвонил к вам в контору, пара твоих помощников съездит со мной туда завтра, только это ничего не даст. Ключа в связке попросту нет.

– Не понял.

Отец Ньюберри вздохнул:

– Клейнфельдты всего боялись. Должно быть, никогда не носили с собой ключ от дома. Может, прятали в укромном месте, хотя я заглянул во все подходящие тайники и ничего не обнаружил. Наверно, найдется со временем. Дело в том, что, даже если бы ты не забыл ключи, Майки, все равно не открыл бы дом. Дэнни все равно пошел бы к черному ходу. Понял?

Холлоран долго смотрел на священника, опустил глаза, снова нашел муравья, глупого муравья, по-прежнему попусту тратившего время своей короткой жизни на лазанье вверх и вниз по одному и тому же проклятому стеблю.

Черт возьми, сколько же он наделал ошибок. Список проклятых вопросов «что было бы, если бы…» кажется бесконечным. Что было бы, если бы он запретил Шарон ехать в пакгауз? Если бы разрешил, но и сам не остался на улице? Если бы сам зашел в заднюю дверь, а не Дэнни? Если бы просто разбил проклятое окно и они оба проникли в дом спереди?

Ну, по крайней мере, с Дэнни самый жирный вопрос вычеркнут из списка. Что было бы, если б я вспомнил про ключи? Что ж, ничего это не изменило бы. Крошечное утешение. Холлоран крепко за него ухватился и, когда наконец убедился, что голос не дрогнет, сказал:

– Спасибо, отец. Спасибо, что вы мне об этом сказали.

Старик священник облегченно вздохнул.

Бонар встал, выгнул спину, выпятил живот, словно нос корабля.

– Провожу вас к машине, отец.

– Спасибо, Бонар. – А когда они вышли на склон, где Холлоран не мог их услышать, священник шепнул: – Расскажете, что было в Миннеаполисе? Я только отрывочно слышал.

– Если пообещаете не обращать меня в свою веру.

Он рассказывал без умолку на подъеме, на спуске, снова поднимаясь на последний холм, где у ворот стоял автомобиль отца Ньюберри. Выложил все, не желая оскорблять старика приукрашенной версией. Открыл дверцу, глядя, как священник мрачно устраивается на сиденье, кладет на руль руки и тяжко вздыхает.