Роспись действительно вышла безупречной.

— Борисов Андрей Алексеевич, тысяча девятьсот семьдесят пятого… Оп-ля! Похож? Похож! Ну-ка, служивый, товарищ Коваленко. — Гелевая ручка вывела топорную солдафонскую подпись. — Как родной!

От увлекательного самолюбования его оторвал звук открываемого замка. Оставив каллиграфию, Макс поспешил навстречу своей музе.

— Как твои успехи?

— А твои? — сразу же спросила Майя.

— Ты будешь приятно удивлена количеством своих новых имен.

— Да неужели?

— Безотходное производство! — похвастался Макс. — Все в дело пустил. Ни одного не запорол! Теперь ты рассказывай, чего такая довольная?

— Через хачей два билета на послезавтра взяла. — Майя цвела от счастья. — Кто-то совсем недавно сдал, еще толкнуть не успели. Места на верхних полках, но зато в одном купе.

— У хачей? Да они же вдвое дерут! — возмутился Макс, не терпевший жульничества по отношению к себе.

— Да, милый. И еще пришлось сто процентов накинуть за то, что выкупили у кассирши билеты на послезавтра, а не на следующую неделю.

— Ого, — печально вздохнул Макс. — Ты потратила все деньги?

— Деньги? — расхохоталась Майя и достала из сумочки распухший от купюр бумажник дорогой бордовой кожи. — Да вот же они!

Толчея на перроне навеяла Максу философские мысли о мелочной суете рода людского. Пассажиры, встречающие, провожающие, воры, бомжи, цыгане, грузчики — все спешили по своим делам, торопясь управиться без последствий. Все они казались песчинками, которые волны железнодорожного расписания гоняют по твердыне вокзала. Подобно вмурованным в берег кускам матерого мусора, недвижно стояли под защитой столбов и киосков наряды транспортной милиции, обтекаемые смрадной массой пассажиропотока.

С неохотой признав себя песчинкой, одной из многих, Макс внедрился в толпу. Правый бок оттягивала туго набитая светло-серая брезентовая котомка, в левой руке он тащил тяжелую сумку. Вроде старались не обременять себя багажом, но на двоих набралось прилично. В правой руке противно шуршал увесистый полиэтиленовый пакет с двухлитровой баклажкой газировки, таким же бутылем пива и свертком с бутербродами. По пути к вагону Макс пару раз обернулся: где там Майя? Энергичная подруга следовала на некотором расстоянии с любопытствующим выражением лица. Ей тоже была не слишком приятна эта суета, не сули она прибыльных мелочей в момент столкновения с будущими попутчиками.

Заглядевшись на спутницу, Макс чудом избежал таранящего удара невесть откуда возникшим древним дерматиновым чемоданом с потемневшими медными уголками. Для защиты от ветхости и воров чемодан был крепко связан веревкой. За веревочные петли держались два рыхлых гражданина среднего возраста с овечьими лицами сотрудников бюджетного НИИ, называемые в народе попросту «ботаниками».

— Как это мы промахнулись… — пропыхтел низенький толстячок, обращаясь к своему долговязому коллеге с овальным вологодским лицом, заросшим геологической бородкой. — Мимо нашего вагона…

Тут на пути «ботаников» возникла вросшая в платформу семейка, и Макс понял, что столкновения избежать не удастся. Он успел лишь немного уклониться в сторону, и только это обстоятельство не позволило чемодану раскатать его по заплеванному асфальту перрона.

— Хых!.. — Научные сотрудники разом остановились и с видимым удовольствием опустили груз.

— Здорово, земляки, — машинально выпалил растерявшийся Макс.

— И вам здрасте, — кивнул зацепивший Макса плечом толстяк.

Его очки в широкой пластмассовой оправе почти сползли со вспотевшего носа, и толстячок поправил их свободной от чемодана рукой. Тотчас же перекинутая через плечо сумка толкнула «ботаника» в бок, и он ойкнул: что-то твердое и продолговатое, стоящее в сумке, остро ткнуло его под заросшие жиром ребра.

— Извините, — сообразил бородач. От него попахивало дешевым цинандали колпинского разлива, и Макс невольно скривил губы: в жару подобное амбре вызывало тошноту.

— Ерунда, — сказал Макс.

— Ну что, Володя, взяли? — Толстячок потянул веревочную петлю, его бородатый коллега также впрягся в ярмо.

Посчитав конфликт исчерпанным, «ботаники» с чемоданищем на удивление изящно юркнули в свой купейный вагон, и Макс взглянул на номер: десятый, сразу за вагоном-рестораном.

— Никитин! — крикнули сзади, и Макс не сразу понял, что это зовет его Майя. Он обернулся. — Какой у нас вагон?

На билете значилось «15К», и до него надо было еще переть и переть. Снаружи поезд «Петербург — Севастополь» выглядел угрюмым и тесным, как тюрьма. Макс даже махнул рукой, мол, еще потолчемся снаружи. Он сгрузил вещи у ног проводницы, наивной, молдавского вида чернявой девушки, и вытащил из кармана паспорт с билетом. Нырять во чрево железнодорожного состава решительно не хотелось. Вагон был гнетущим и грязно-зеленым, а вовсе не голубым и уютным, как обещали в доброй детской песенке. Да и вместо «Катится, катится, голубой вагон» из дверного проема доносилось негромкое «Я на тебе, как на войне», заглушаемое гомоном вокзала. Макс, который не был в Крыму уже пятнадцать лет и никогда на этом поезде не ездил, напоследок глубоко вдохнул вольного воздуха и несмело шагнул в тамбур.