— Все эти заслуженные большевики были параноики и маньяки, — безапелляционно заявила Майя ни с того ни с сего.

— Тебе так по телевизору сказали? — В глазах Юры вспыхнул неподдельный интерес.

— Да, по телевизору! Там умные люди выступают, доктора наук, они в теме шарят. При Сталине почему всех репрессировали? Потому что он заговоров боялся. Сталин был параноик, и Гитлер тоже параноик. Поэтому всех либо расстреливали, либо сажали. Сотни миллионов своих граждан в концлагерь отправить — это нормально?

Майя разошлась не на шутку, а Макс расстроился, что беременность сказывается на подруге не лучшим образом. Если так дальше пойдет, скоро не сможет работать. Он даже испугался: как ее выпускать на клиента, такую неадекватную? Но потом подумал, что для разогрева мозга супруге чиновника будущая мать самое то. Здесь безумием дело не испортишь, главное, чтобы эмоций хватило.

— Налицо влияние дебилизатора. — Эмоции сделали свое дело, Юра тоже завелся. Полемическая лихорадка распространялась воздушно-акустическим путем и прекрасно обходилась без посредников в виде комаров или москитов. Однажды вброшенная идея могла забушевать настоящим лесным пожаром, был бы корм, сиречь незамутненный спорщик в пределах слышимости. — По телевизору гонят обычный англосаксонский бред, каким он был еще до войны. Например, стоило СССР заявить о строительстве Дворца Советов или Рейху о возведении Дома собраний, как тут же начинали язвить на тему сексуальной неполноценности тиранов. Небоскребы в Чикаго и Нью-Йорке почему-то забывали, а там один Эмпайр-Стейт-билдинг четыреста пятьдесят метров. И это тогда же, в тридцатых. Дворец Советов планировали высотой четыреста двадцать метров, включая статую Ленина. Берлинский Дом собраний — четыреста метров. Любой американский небоскреб их кроет. Не говоря уж о канадских, эмиратских или тех, что понатыканы по всей Юго-Восточной Азии. Они все за полкилометра, и хоть бы кто посмеялся над сексуальной несостоятельностью премьер-министра Канады или Тайваня, зато Гитлера со Сталиным пнуть мимоходом — всегда пожалуйста. Надоело.

— Ладно тебе, горячий финский парень, — Макс попытался унять спор, но куда там!

«Пошла писать губерния». — Верещагин сосредоточился на еде. Еда не подкачала.

Улучив момент, Макс нацепил на вилку маринованный огурчик и поднес Майе к губам:

— На!

— Ам! — Уловка сработала: Майя набила рот и замолчала.

— Простите, что вмешиваюсь, — обратился к Юре сидящий за соседним столиком молодой клерк, — но я стал невольным слушателем вашего разговора, и у меня возникло мнение, что вы стараетесь оправдать нацизм.

Макс поймал взглядом официанта и жестом попросил счет.

— От чего оправдать? — Юра охотно переключился на другую жертву. — Вы знаете притчу о клеветнике, видящем соринку в глазу ближнего и не замечающем бревна в своем? Американская пропаганда слишком однобоко рассматривает исторические события, чтобы оставаться вне критики.

— Не спорю, но есть несомненные преступления против человечества, такие как фашистские концлагеря и ГУЛАГ, отрицать которые невозможно.

Клерку было не больше двадцати пяти, штампованные формулировки отскакивали у него от зубов: вероятно, много смотрел телевизор. Он сидел в компании разнополого офисного планктона, судя по заинтересованным мордочкам, разделяющего политическую позицию вожака.

Юра улыбнулся с печалью отягощенного знанием человека:

— Если уж срывать покровы с истории, тогда надо смотреть в обе стороны беспристрастно. ГУЛАГ с рабским трудом был популярен не только в СССР и Германии. Вспомним инициативу Рузвельта, о котором не услышишь дурного слова. Он в тридцать третьем году создал трудовую армию и прогнал через нее два миллиона человек. Не по приговору суда, а чисто жандармским образом, чтобы безработные не путались под ногами. Про Корпус гражданской консервации слышать доводилось? Всех на лесоповал, тридцать долларов в месяц, из них двадцать пять семье и пять баксов на ларек — чай, курить. При Сталине куда гуманнее было. Вот если бы это произошло в Советском Союзе, то стало бы грандиозным нарушением прав человека. Если это творится в США, значит, является заслугой демократии.

Клерк в замешательстве смолчал.

— Надо отходить от политики двойных стандартов, навязанной средствами вражеской пропаганды, — с жаром закончил Юра, и его посыл не мог остаться незамеченным.

Из-за столика напротив к ним прислушивался господин с демагогическим блеском в глазах. У него имелось особое мнение, и это мнение так рвалось наружу, что господин от нетерпения пристукивал по полу копытцем.

— Не хотите ли вы сказать, что в Советской России люди жили лучше, чем в Штатах времен Рузвельта? — вмешался он.

Его спутница нервно теребила салфетку.

— Я хочу сказать, что мир не делится на американский рай и советский ад. — Юра проследил за тем, как Макс кидает в поданную официантом папку купюры, и поднялся. — В тридцатых годах везде жилось одинаково плохо, времена были такие, и не стоит судить однобоко о решениях того или другого лидера, надо рассматривать картину в целом, а картина была такова, что наступил мировой кризис, закономерным результатом которого стала Мировая война.

Молодой клерк все-таки собрался с мыслями, набрал воздуха в грудь и метнул молнию в сторону господина.

Жулики ушли, оставив разгораться пламя диспута. В спину им неслись «на чью мельницу», «правительство банкиров» и «пакт Молотова — Риббентропа».

— Ну ты даешь, — сказал Макс. — Устроил мюнхенскую пивную.

— Бодрит. — Юра энергично втянул ноздрями холодный апрельский воздух. — Можно даже не пить. Интересно развивается общество от алкоголя через наркотики к дебатам, по спирали, почти как сто лет назад. Закончится все революцией клерков — этих пролетариев умственного труда, отважившихся сбросить оковы офисного рабства ради пьянящего воздуха свободы, отчаянных свершений, беспощадной борьбы с кредиторами и жажды жизни на краю, как обещал нам великий Ктулху.