— А по сколька? — спросил Кирилл Васильевич, обращаясь к бармену.

— По сто тысяч за брата, — заверил его бармен.

Кирилл Васильевич на мгновение перестал дышать. Он пытался сообразить, какая это сумма, но не мог этого представить.

У меня из кармана грубо вытащили портмоне и нашли несчастные полторы сотни, которые остались после завтрака. Бармен тут же всем налил по кружке.

— Ну что, пойдем? — спросил Кирилл Васильевич, снимая с плеча берданку, когда все выпили.

— Давай еще по одной? — предложил дед Генка.

Выпили еще по одной.

— А чего? Давай уж допьем? Все равно полиция деньги конфискует, — предложил кто-то.

Компания расселась за длинным столом. Нас с Лукой затолкали в угол к окну. Бармен стал носить подносы с бокалами.

— Может, и им налить? — предложил кто-то. — Может, они в последний раз пиво пьют.

Это оказался действительно серьезный аргумент для русского человека. На нас стали поглядывать жалостливо: все-таки свои, не хлысты, не буржуи и не новые русские с Марса.

— Руки вначале развяжите, — попросил я.

— Ты смотри, не сбеги, — предупредил Кирилл Васильевич. — Я двести тысяч в жизни не видел.

— Будем ноги уносить, — прошептал мне на ухо Лука.

Можно было, конечно, перевернуть стол и раскидать компанию, которая уже заметно охмелела. С моими девяносто двумя и с шестьюдесятью семью килограммами Луки мы были непобедимы. Но я боялся кого-нибудь зашибить ненароком. Надо было ждать удобного момента. И такой момент представился. Кирилл Васильевич так разошелся, что на оставшиеся деньги взял водки. Даже нам с Лукой досталось по рюмке. Кстати, водка пахла ацетоном и явно была разбавлена, но в сочетании с пивом действовала убийственно. Все стали вздыхать. Русская душа размякла. Завели соответствующие разговоры.

— Живешь и не знаешь, когда последний раз белый свет видишь… — произнес человек, который первым приветствовал Кирилла Васильевича на крыльце.

Он трагически всхлипнул. У него было лицо темно-кирпичного цвета, а глаза — подернутые стариковской влагой.

— Ты что, турок? — спросил кто-то у Луки, кивнув на его 'карапузу'.

— Это подарок из Африки, — ответил Лука и даже улыбнулся.

Все помолчали. Честно говоря, такая шапочка, как 'карапуза', совершенно не шла русскому человеку. На Марсе она была более уместна, потому что там не было наций, хотя были и русские, и немецкие, и другие города, но границы были чисто уловные.

— Турки тоже люди… — произнес кто-то сакраментальную фразу.

Известно было, что Турция такая бедная страна, что туда даже самолеты не летают. Я заметил, что Лука собрался возразить насчет своего гражданства, и ткнул его локтем в бок — пусть думают что хотят. Лука вовремя опомнился.

— Вот как ведь выходит, — важно произнес Кирилл Васильевич, заплетающимся языком, — жил себе человек, жил, а потом вмиг разбогател. Я своей старухе шубу куплю!

Он оглядел компанию осоловелыми глазами. Видно было, что ему хотелось произвести впечатление.

— А что это такое? — спросил кто-то.

— Деревня! — с превосходством ответил Кирилл Васильевич. — Шуба… шуба — это такое большое… это теплая штука…

— А зачем ей шуба? — кто-то перебил его. — Климат…

— Куда еще деньги девать? — удивился Кирилл Васильевич. — Двести тысяч надо еще уметь потратить, а у моей старухи радикулит.

— Ты что, присвоил себе мои деньги?! — удивился дед Генка.

— Странный ты мужик, — объяснил ему Кирилл Васильевич, — ты же без сознания валялся, когда я их взял.

— Ну и что? А кто им руки вязал?!

— Да… нехорошо… — произнес кто-то.

— Я чего-то не пойму… — сказал дед Генка, приподнимаясь, — ты моими деньгами распоряжаешься?!

И тут они сцепились, а вся компания бросилась их разнимать. Лука воспользовался моментом, схватил лавку, на котором мы сидел, и выбил окно. Мы выпрыгнули наружу. Нам пришлось позорно убегать — действительно, не драться же с пьяными стариками. Я оглянулся: Кирилл Васильевич не мог просто так расстаться с двумястами тысячами — его лицо наравне с другими изумленными лицами, высунувшимися в окно, отличалось неподдельным возмущением. И когда мы уже готовы были подумать, что все обошлось, вдогонку нам ударил выстрел. Лука крякнул, обогнал меня и поддал хода. Мы скрылись в густых зарослях дурмана, которым заросла левая часть улицы.

Но на этом дело не кончилось. Сгоряча они гнались за нами два квартала до Мытнинской. Особенно старался Кирилл Васильевич. Он хотя и выписывал по синусоиде, но еще был в силах выкрикивать нам вслед обещания прекрасного обхождения. Я подозревал, что только чувство собственной дури вдохновляют его на подобные подвиги. Нам пришлось здорово попетлять в старых колодцах дворов, где штукатурка со стен осыпалась от громких звуков. Правда, у меня руки чесались разобраться с ним, но Лука улепетывал во все лопатки, и передо мной маячила его спина. Наконец алкоголики отстали в районе пятой и Старорусской, и первое, что сделал Лука, когда мы остановились, нашел в парке большую лужу и уселся в нее — оказалось, его все-таки подстрелили, но обыкновенной солью, и он не мог больше терпеть.