Я охранял его, опасливо поглядывая по сторонам. В заросших аллеях, пронизанных лучами солнца, мирно порхали бабочки. Плоды брахистегии, похожие на чешую шишек, устилали почву. Стая рогоклювов копошилась в траве на поляне. Где-то в кронах деревьев ссорились попугаи. Было тихо и спокойно. На мгновение мне показалось, что все произошедшее — дурной сон, который измучил меня.

Лука, кряхтя и отряхиваясь, вылез из лужи и произнес:

— Викентий, ты хороший журналист… лучше только я… Посмотри, что там у меня… — и, охнув для приличия, подсунул мне свой зад.

Это был один из редких моментов его откровений, поэтому я не обратил на его слова внимания, рассматривал их как своеобразный дипломатический ход, понимая, что зад важнее любых убеждений. Правда, зад его, действительно, представлял жалкое зрелище: джинсовая ткань с вывернутыми нитями была окрашена в розовый цвет. Не знаю, сколько соли засыпал в свою берданку Кирилл Васильевич, но совершенно очевидно, что крупномолотую, так что с таким оружием можно было смело идти как минимум на гусей. Больше всего у Луки пострадала левая половина. Окажись Кирилл Васильевич более удачливым, он мог бы запросто отстрелить Луке его мужское достоинство. Я посоветовал наложить на рану платок. Лука скривился — у него не было платка. Пришлось одолжить свой. Лука тут же стал прихрамывать и пару раз охнул для приличия. Но расслабиться мы не успели. Где-то по ту сторону аллеи раздались голоса, и мы предпочли юркнуть в кусты.

Мимо нас пробежали полицейские в сопровождении Кирилла Васильевича.

— Они где-то здесь. Я печенкой чувствую. Вот следы! Вот кровь!

— Видел?! — Лука вылез из кустов, посмотрел в ту сторону, куда убежал патруль и плюнул на песок.

Таясь и оглядываясь, мы последовали по главное аллее. Благо парк никто никогда не чистил. Мы так долго убегали, что не было смысла останавливаться. Однако не успели мы пройти и ста метров, как все те же полицейские с ретивым Кириллом Васильевичем заставили нас снова нырнуть в кусты. Сидя за буйно разросшейся бузиной, мы видели, как они пронеслись, выпучив глаза. Правда, меня смутила одна особенность — они все были светлокожими. А это наводило на размышления о том, что подкрепление прибыло с Марса. Такое предположение совершенно меняло картину происходящего: выходило, что власти и на Земле, и на Марсе готовы были к такому повороту событий. А значит, что Лука прав не только в том, что с инопланетянами ведутся тайные переговоры, а еще и в том, что эти переговоры зашли в тупик и одна из сторон пугала другую. Мы же были пешками в этой игре.

Дальше мы предпочли двигаться как угодно, но только не по аллеям. В трех шагах было видно не дальше собственного носа. Приходилось больше полагаться на уши. Густой подлесок сковывал наши движения. Если бы кто-то предложил мне сделать это неделю назад, я бы покрутил пальцем у виска, глядя на этого человека, потому что, во-первых, заросли были полны всякой тварью и мне за шиворот успели упасть не меньше трех пиявок, а, во-вторых, соваться сюда городские власти вообще никому не рекомендовали — в таких заброшенных парках ежедневно пропадали люди. И самое главное — они не всегда становились жертвой какого-нибудь маньяка. Ходили слухи, что в таких местах обитали неземные хищники. Но я не верил. Теперь же мне это предстояло проверить на собственной шкуре. Правда, я помнил о судьбе стажера газеты — Люды Ляшовой, которая, что называется, канула в вечность в Таврическом саду, что с таким же успехом могло быть и мифом. Иногда мне казалось, что она просто сбежала на Марс, и мне очень хотелось узнать, как ей это удалось. Признаться, я ей завидовал.

Где-то в районе центральной круговой аллеи взлетела стая рогоклювов. Потом красноплечий ара испуганно уселся на ветку и принялся кого-то разглядывать. Странное ощущение овладело мной. Казалось, что я присутствую на репетиции собственной судьбы.

Видать, Луке в голову тоже пришла подобная мысль, потому что он присел и замер. Потом в 'ракушке' что-то невразумительно пискнуло, и я решил, что нас разыскивает Леха. Тогда я, подражая утке, покрякал два раза. У нас с Лехой был такой договор — если опасно пользоваться связью или неизвестно направление луча, мы крякаем. Дело было еще и в том, что у утиного кряка нет эха. В ответ мы услышали двойное 'кря'. И я сказал, прижав ладонь к уху: 'Леха, не валяй дурака… У меня в ухе тут же раздалось хихиканье. Но это определенно был не его голос. Мне ли не знать Лехино хихиканье. Лука посмотрел на мое лицо и все понял. Кусты по направлению к нам раздвинулись, и мы разбежались в разные стороны.

В общем — слабая попытка изменить судьбу. Нас гнали в сторону патруля. Я сразу понял, что судьбу не изменить.

Дальнейшее происходило очень и очень быстро. Мы шарахнулись в сторону проспекта Бакунина. Но полицейские искусно отрезали нам путь, выставив наблюдателей на аллее, параллельной улице. Тогда мы побежали в противоположную сторону и замерли в центре парка. Звуки преследователей раздавались со всех сторон. Нам, что называется, упали на хвост.

Лука стал паниковать: то пытался зарыться в густой листве, то хотел спрятаться на дереве. Я уже не обращал на его маневры никакого внимания, потому что самому было страшно. Мне казалось, что имидж крутого парня не соответствует действительности. Жаль было разочаровываться в хорошо знакомом человеке, хотя этого человека я и не любил. Вот Леху я любил, а Луку — нет. Он не вызывал никакой симпатии. За ним было приятно наблюдать, как за профессионалом, но любить его было невозможно. Мы были родом с разных планет и даже из разных эпох, потому что время на Марсе и на Земле тоже текло по-разному.

В этот момент я споткнулся о железный прут. Не знаю, зачем я пополз вдоль него, но ткнулся лбом в вентиляционную будку, которая так заросла лианами, что ее трудно было разглядеть даже с расстояния одного метра. Это был наш единственный путь спасения. Трухлявое железо крошилось, как гнилой картон. В полминуты мы выламывали решетку. Изнутри ударил приятный ветер. Вдруг я потерял равновесие и свалился вниз. Мне показалось, что меня толкнул Лука. Помню, что я ударился головой, перевернулся в воздухе и благополучно приземлился на пятую точку — единственная удача за весь долгий, суматошный день. Несколько секунд я, как прибывающий в сознании Кришны, испытывал легкую эйфорию. Но если кто-то приходил к этому в течение долгой медитации, то я достиг просветления мгновенно: все неприятности и опасности сегодняшнего дня, да и вообще жизни на Земле, мне показались мелкими и ничтожными, даже моя родина — Марс в эти секунды показалась мне не столь привлекательной, ибо я понял, что остался жив. Мало того, я даже ничего себе не сломал. Вот бы обрадовалась Кутепова. Она всегда любила меня лечить, даже когда у меня ничего не болело. Я все еще надеялся, что небезразличен ей и что у нас есть будущее. Впрочем, с нее станется, отвлеченно подумал я, живет на мои деньги…

Сверху на меня изумленно пялился Лука. Наверное, я слишком долго сидел в состоянии транса, потому что он потерял терпение и подал голос:

— Вы живы?

Со страху он перешел на 'вы'. И я вспомнил, почему нахожусь в этой яме.

— Прыгай! — крикнул я, откатываясь в сторону, — здесь мягко.

За долгие годы под вентиляционной шахтой скопилась гора прелой листвы и веток. Лука, закрыв глаза, прижал локти и упал, как куль с ананасами. При этом он мне почему-то напомнил героя из культового фильма-ужас — 'Собачий Бог', который прыгал точно так же в пропасть, спасаясь от монстров, которые преследовали его. Слава богу, что Лука, как и герой из фильма, остался цел.