— Перестань! — приказал Иона Овсеич. — Ты клянчишь, как нищий, а рядом сидит твой сын и смотрит на тебя своими глазами. Когда человек среди ночи тащит домой бидон золотой краски, это преступление перед советской властью и всем народом, и мы не будем оставаться простыми свидетелями. А теперь делай выводы.

Проходя через переднюю, Дегтярь крикнул, что можно погасить грец: чай уже закипел. Ефим сидел за столом неподвижно, держась двумя руками за голову. Ося повторил, что чай готов, тут папа вдруг вскочил, схватил свой стул, занес над собой и ударил спинкой о пол. Отлетели сиденье и обруч, после второго удара сломались обе передние ножки и верхняя половина спинки.

— Я его убью! — закричал Ефим. — Пусть не заходит в мой дом: я его убью, как собаку!

— Папа, папочка! — Ося весь дрожал и задыхался.

— Сын мой! — закричал страшным голосом Ефим. — Ты еще не знаешь меня! Я из него сделаю такое, что он мокрого места от себя не найдет!

Ося плакал и просил папу, чтобы он не убивал Иону Овсеича, а то придет милиция и арестует, они останутся без папы.

— Не проси! — заревел Ефим. — Я должен убить его, иначе потеряю уважение собственного сына.

Ося поклялся, что будет уважать своего папу еще сильнее, — только пусть не убивает.

— Трус! — захохотал Ефим. — Жалкий трус!

Ося опустил голову. Средним пальцем, на который он всегда берет из тюбика краску, когда надо хорошо рассмотреть, Ефим вытер глаза возле переносицы и сказал сыну, пусть сядет к столу: чай совсем остыл.

Через три дня, в понедельник вечером, Граник надел свой костюм, который ему дали в премию за форпост, сказал сыну, пусть погладит пионерский галстук, а то висит, как у индюка, и вдвоем пошли к Дегтярю. Иона Овсеич встретил гостей у порога, в первый миг невольно прищурился, Ефим и Ося вежливо поздоровались, тогда хозяин поднял вверх обе руки, поклонился по русскому обычаю и торжественно произнес:

— Исполать тебе, детинушка — крестьянский сын! Али с добрыми вестями на гостинец завернул?

Ося засмеялся и вспомнил, что они в школе учили народные былины про Добрыню Никитича, там были похожие слова.

— Верно, Иосиф, сын Ефимов, — похвалил Иона Овсеич, — науки сокращают нам опыт быстротекущей жизни. Кто это сказал?

Ося сразу честно сказал, что не знает, а папа наморщил лоб и просил у Бога памяти.

— Не проси, — усмехнулся Дегтярь, — Бог дает лишь тому, кто сам может взять. А Пушкина, уважаемый Ефим Лазаревич, надо перечитывать. Не повредит.

Иона Овсеич убрал с кушетки платье, которое второпях бросила Полина Исаевна, и сели втроем.

— Товарищ Дегтярь, — обратился Ефим. — Разреши доложить тебе, что, начиная с сегодняшнего дня, Граник, Ефим Лазаревич, принят в качестве мастера малярного цеха на завод имени Октябрьской революции, бывший Гена. Какие по этому вопросу имеются претензии?

По этому вопросу, ответил Иона Овсеич, имеется одна претензия — к Дегтярю: как он не догадался сразу поставить на стол бутылку вина!

Когда пришла Полина Исаевна, допивали бутылку ноль пять и закусывали солеными бубликами.

— Что такое! — возмутилась хозяйка, — В доме нет масла, нет белого хлеба, нет селедки?

Ефим возразил, что масло, селедка и белый хлеб есть не только в этом доме, а соленые бублики — особый деликатес.

— Он прав, — поддержал Иона Овсеич. — Помню, как сейчас, на Греческой, угол Ришельевской до революции продавались соленые баранки. Они тоже были неплохие на вкус. В Одессе всегда любили с аппетитом покушать.

Потом Иона Овсеич вспомнил, что на Пересыпи, недалеко от завода Гена, где он начинал свою подпольную деятельность, был небольшой базарчик — там стояли подводы с раками, их привозили со станции Заплазы. Он лично затрудняется объяснить, в чем дело, но с тех пор он не видел таких раков. Те, что привозят с Днестровских плавен под Беляевкой, — это, если сравнить, синие цыплята рядом с курицей.

Папа сделал Осе знак рукой, что пора уходить, но Осе сильно хотелось узнать, как Иона Овсеич боролся против царизма и как жандармы били его за это нагайками. Иона Овсеич поинтересовался в ответ, какую отметку Ося имеет по истории, и взял пример из девятьсот пятого года, когда мальчики в Осином возрасте уже сами делали историю. В средних числах июня броненосец «Князь Потемкин-Таврический» бросил якорь на рейде и поднял красный флаг. Тогда боевые корабли поднимали красный флаг в знак того, что будут стрелять, но в данном случае это можно было расценивать как сигнал революционного восстания. Пересыпские мальчики устраивали баррикады и выходили вместе со своими отцами и старшими братьями, а потом самодержавие устроило над ними суд, и сто сорок детей в возрасте от одиннадцати до четырнадцати лет привлекли по делу.

Ося сам догадался, что это было после расстрела на Потемкинской лестнице, который показывали в кино. Иона Овсеич сказал, правильно, но добавил, что именно на лестнице расстрела не было, это придумал режиссер Сергей Эйзенштейн в своей картине «Броненосец Потемкин», а расстреливали у Канавы и, особенно, возле Пересыпского моста. Погибло очень много людей, главным образом, из числа люмпен-пролетариев, которые были малосознательны и неорганизованны: они разбивали пакгаузы, выкатывали оттуда бочки с вином, выламывали днища и окунались прямо с головой. Десятки и сотни, пьяные до полной потери сознания, утонули в этих бочках, а казаки и жандармы не только не старались помочь им, а, наоборот, стреляли в спину. Это было самое убедительное доказательство, как царь и буржуазия заинтересованы спаивать народ, чтобы легче было расправиться. Повсюду полыхало море огня, в те дни сгорела знаменитая эстакада, которая тянулась через весь порт.