Из последнего магазина, у Соборной площади на улице Советской Армии, вышли со звонком: магазин объявил, что рабочий день закончен. Марина сказала, бабушка уже, наверное, ждет не дождется, потому что сидеть целый день одной, когда привыкла с утра до ночи теребить семью своими капризами, радости немного.

Марина с Зиночкой стали строить планы, как покажут бабушке кожаные сандальки для внучки, сначала одну пару, а потом, когда, надивится, какая удачная покупка, раз, и вторую пару выставят, а потом уж, когда про тапки придет черед спрашивать, прямо к ногам ей шлепанцы выложат. И получится, что у внучки обнова есть, у бабушки есть, а у мамы, которая уж сколько ищет для себя туфли на высоком каблуке, никакой обновы нет.

Марина с Зиночкой, когда подошли к дверям и собирались постучать бабушке незнакомым стуком — раз, раз и еще раз, как будто посторонние, — услышали в комнате мужские голоса и смех. Зиночка забарабанила в дверь, из комнаты не спросили, кто, а сразу отворили, и на пороге появился папа.

За столом сидел незнакомый дядя, в руках большая черная бутыль, из которой наливал в один стакан, в другой, назвал Зиночку мадемуазель и сказал, как говорят артисты на сцене:

— Бокалы для дам наполнены. Просим оказать честь! Марина сначала задержалась у порога, потом вдруг побежала, подлетела к гостю, он успел подняться ей навстречу, обняла его и закричала звонким, как будто школьница, голосом:

— Мотька! Ананыч!

Поцеловались троекратно, гость чмокнул в четвертый раз и объяснил, что при такой даме не мог ограничить себя православной нормой.

— Ну, Матвей, — сказал Бирюк, — начинаешь свои еврейские штуки.

— Мотька, — махнула рукой Марина, — не обращай внимания: это он от ревности строит из себя антисемита. А как любил тебя, больше никого в части не любил.

— Часть, Марина Игнатьевна, — покачал головой Матвей, — это нам мало: нам гарнизон нужен.

— А и гарнизона, — засмеялась Марина, — тебе, Мо-тенька, было мало, оттого к немкам бегал!

— Так, — вздохнул Матвей, — все ясно: не забудем, не простим. Но и у меня к вам, дорогие Бирюки, счет имеется.

Марина сильно удивилась: какой же у капитана Фабриканта может быть счет к майору Бирюку и его семье?

Гость встал из-за стола, стал осматриваться по сторонам, вроде только что вошел, хочет сориентироваться в незнакомом помещении, указал на ширму с японками, спросил, что там за ними, этими японками, Зиночка громко объяснила, не что, а кто, там живет бабушка, это ее угол, там диван и этажерка, чтоб бабушка могла положить свою одежду, когда раздевается перед сном.

— Мерси, мадемуазель, — гость поклонился Зиночке, — вы превосходно нарисовали картину, которая, как оказалось, кроме открытой для обзора стороны, имеет и скрытую сторону. Я мог бы спросить сидящего за этим столом джентльмена: «Месье Бирюк, что вы на это имеете сказать?» Но я не буду спрашивать, я сам отвечу: месье Бирюк на это не имеет что сказать.

Марина, хотя капитан Фабрикант к ней не обращался, вставила свою реплику:

— А что человек может сказать, когда говорить нема чего!

— Такого, чтобы нема чего было говорить, — возразил Фабрикант, — у нашего советского человека не бывает.

— Не бывает, — подхватил майор Бирюк, — и никогда не будет. Матвей, кончай травить баланду — давай говорить по делу, как имеет место на сегодня, на данный момент во дворе, где Бирюк прописан. Какие есть реальные возможности на законное увеличение жилплощади или никаких возможностей нет? Ты инженер-строитель, прораб, в жилотделе райсовета год штаны протирал, тебе слово.

У Марины, когда пришла домой из магазина, первое впечатление было, что муж и гость уже порядком в подпитии, Мотька, хоть работал из себя кабальеро, с трудом держал роль, Андрей то включался, то выключался, а теперь оказалось, что сговорились, театр устроили, ждали только момента, чтоб козыри на стол выложить.

В этом доме, сказал Матвей, давно-давно, когда его дед был купцом первой гильдии, находились склады знаменитого мануфактуриста полковника Котляревского. В глубине белого двора был флигель, где на подъемниках грузы доставлялись в складские помещения на верхних этажах. Вертикальные рельсы, над которыми была стеклянная крыша, под слоем ржавчины хранят стальной контур по сей день. Музейное счастье конструкций, которые сегодня никому не нужны, но никому и не мешают.

Андрей Петрович сообщил, что сам любит старину, но попросил инженера Фабриканта говорить дело, а не растекаться по древу. Конкретно: имеются там площади, пригодные под жилье, если имеются, то в каком сегодня состоянии?

Площади, сказал Фабрикант, имеются, в данный момент размещаются какие-то бездомные курсы, а раньше была контора снаб-сбыта, а еще раньше была общага для руководящих работников райпотребсоюзов, которые в осенне-зимний период повышали свой образовательный уровень по агротехническому и консервному профилю.

— К чему этот реестр? — перебил Бирюк. — Что было — быльем поросло.

— А ты, майор Бирюк, — завелся с ходу Фабрикант, — восстанови! Приди и восстанови былье это!

— Куда прийти? — удивился майор.