Мадам Малая и члены актива пришли на третье занятие, чтоб кружковцы к этому времени могли уже немного освоиться в новой обстановке, и были поражены картиной напряженной творческой работы юных астрономов, которую увидели своими глазами. Клава Ивановна прослезилась и готова была поцеловать каждого кружковца в отдельности, но Алексей решительно воспротивился и разрешил гостям, если хотят, пожать членам кружка руки. Ляля Орлова и Дина Варгафтик заметно оробели, неуверенно протягивали руку, а в ответ от каждого получали крепкое рукопожатие.

Гостям показали, как на станине вращается телескоп, предложили каждому пристроить окуляр к глазу, на улице было еще светло, и Дина, когда увидела на небе звезды, как будто ночь, от неожиданности закричала. Мальчики стали смеяться, а Люсьен сказал, что возьмет у своей бабушки Маргариты Израилевны пузырек валерианки и кремлевские капли, чтоб на всякий случай имелись в обсерватории для гостей.

В апреле, когда окончательно установились теплые дни, на крыше быстро закончили работу с каркасом, обшили древесно-волокнистыми плитами, покрытыми водостойкой эмалью, установили оконные переплеты, в архитектурном плане все сооружение — в форме ротонды, по всей высоте оконных рам стеклянной, так чтобы при желании можно было целый день получать солнечные ванны, как будто солярий где-нибудь на курорте.

Во двор на грузовике завезли винтовую лестницу с красивыми балясинами, какие в старое время ставила в своем знаменитом Пассаже на Преображенской угол Дерибасовской известная богачка мадам Ашкенази. Лестница состояла из двух секций, каждая примерно в человеческий рост, двое грузчиков, со шлеями через плечо, подняли без труда секцию, занесли на третий этаж в коридор Бирюков, а оттуда в помещение обсерватории, где в углу, очень удачно и удобно по расположению, подготовили заранее площадку для лестницы.

Инженер Иван Лапидис специально остался в этот день дома, чтобы от начала до конца проконтролировать все работы, в особенности ответственный участок, где с лестницы был прямой выход через люк в крыше, который вел в ротонду, здесь надо было обеспечить надежное соединение верхних ступенек и перил с каркасом ротонды.

Марина просидела у себя в конторе полдня, сразу после обеда примчалась домой, увидела винтовую лестницу с фигурными балясинами, как обещал Матвей Фабрикант, и закрыла лицо руками, чтобы Иван Анемподистович и плотники не увидели слез радости и восторга, которые сорокалетняя баба, как будто какая-нибудь гимназисточка или барышня, не могла сдержать.

Когда поднялись в ротонду, из которой открывался вид на город, порт, до самого горизонта на Черное море, в действительности нисколько не черное, а серебристое, синее, зеленое, местами изумрудное, Марина опять заплакала и в этот раз уже не старалась скрыть свои слезы.

— Боже, как прекрасен мир! — воскликнула Марина. — Только в мечтах можно иметь такое.

Иван Анемподистович засмеялся: не только в мечтах, а в собственной квартире, если знаешь, чего хочешь, и не боишься дурного глаза.

Всю радость, какая только что была у Марины на лице, в один миг как рукой сняло.

— Ну вот, — сказал Лапидис, — испортил вам праздник. Ничего конкретного не имел в виду, хотел чтоб было смешно, а получилась глупость.

— Нет, — покачала головой Марина, — не глупость, а вещее слово, которое всегда так, само, не спросясь, с языка соскакивает.

Клава Ивановна лежала в эти дни с простудой, накануне позволила себе слишком легко, по-летнему, одеться и была наказана. Ляля и Дина заходили каждый день, держали в курсе дела и вечером поставили в известность, что Бирючка построила у себя на крыше целый стеклянный дворец.

На следующий день, хотя еще неважно себя чувствовала, мадам Малая поднялась к Бирюкам, потребовала, чтоб показали всю новостройку в полной красе и, когда увидела, в первую секунду остолбенела, но тут же пришла в себя и закричала Марине прямо в лицо:

— Барыня! Построила у себя над головой дачу. Ты еще не знаешь, но обещаю тебе, ты узнаешь Малую, запомнишь на всю жизнь и внукам своим передашь!

Марина ответила Клаве Ивановне, что у внуков, если советская власть укажет, будут свои Малые, а на могилу мадам Малой обещала приносить цветы, чтоб не прерывалась живая связь поколений.

Клава Ивановна сказала, пока дойдет дело до цветов на ее могиле, Марина увидит у себя в стеклянной ротонде комиссию из обкома и прочитает вместе со всей Одессой фельетон в областной газете «Знамя коммунизма».

Андрей Петрович в эти дни не мог выкроить свободной минуты, чтоб поговорить лично с Малой и другими членами актива, поскольку ежедневно занят был делами, связанными с передачей государству предприятий промкооперации.

Могло создаться впечатление, что он уходит от острых вопросов, которые волнуют весь двор, всех жильцов и соседей. Учитывая уважение, с каким двор относился к Ивану Лапидису, Бирюк решил, что на этом этапе имеет смысл использовать его авторитет: