Дальше шла хоженая-перехоженая с детства поляна с красными листьями земляники. А посредине — пень корнями наружу.

— Царит, — сказала про него Ада.

И верно — он был как нос на лице.

— У Светки есть игра, — сказал Саша. — На внимание. Поглядеть на человека, а потом сразу припомнить, какие у пего глаза, нос, рот. Или — какие вещи в комнате.

— Ну? — не поняла Ада.

— Я почему-то не видел никогда, какие бывают деревья. Что у сосны другие ветки, чем у ели, и вся посадка, что ли, другая. А ты видела?

Ада засмеялась и ничего не сказала, и Саша подумал, что это она наколдовала ему такое зрение. Только сознаться не хочет.

— А какие у меня глаза? — спросила Ада. — Какого цвета?

Саша глянул и мысленно отшатнулся от света их поверх темноты. И не разглядел, конечно. Он больше увидел все лицо без улыбки, с широкими губами и широкими ноздрями, и темные завитки возле ушей.

Он тогда нагнулся, чтобы сорвать лесной колокольчик и отдать Аде, но забыл отдать и держал перед собой его шуршащую, выгоревшую до белизны шапочку.

Птицы молчали от жары, и рукам было жарко на руле велосипеда.

— Стоп! — шепотом крикнула Ада и схватила его за плечо.

Прямо на дорожке сидела белка. Ярко-рыжая шкурка ее светилась на солнце, а серый хвост прозрачно просвечивался воздухом. Белка глядела на людей без удивления и страха, а наглядевшись, поднесла к мордочке желтые лапы, и в них была зеленая сосновая шишка. Обглодала ее быстро-быстро, бросила белый свежий стерженек и только тогда не спеша, как кошка, побежала по теплой тропе, а потом свернула. И осталась добрая благодарность, что не испугалась и поела вот тут, прямо на глазах, и ушла спокойно, без суеты. А чего? Почему надо не верить?

Белка ушла, а рука Ады еще была на Сашином плече, и он боялся, что она заметит, что он это заметил, и стоял, забыв выдохнуть, и слышал, как бьет током от этой руки.

Потом Ада сняла руку, и они пошли обратно молча. Саша не глядел на Аду, будто она знала про него что-то, чего знать друг про друга нельзя. А она поглядывала, чуть скосив глаза; он не видел, а знал, знал. И сердился на нее за это.

На поляне Ада сорвала несколько цветов гвоздики и колокольчики — другие уже, полевые, ярко-лиловые и мелкие. Из одного вытряхнула пчелу и стала насвистывать песню — неизвестно какую, тягучую, деревенскую.

Песня точно расхрабрила ее и развеяла.

— У нас при школе, — сказала Ада, — отец ульи построил, одна стенка стеклянная. И вся жизнь пчел видна. Ты знаешь, ведь у них строительный разум.

Саша не хотел про пчел, но потом стал слушать, и ему понравилось, как они сообщают друг другу на расстоянии, где гречишное поле, и как берегут матку, и как лепят свои квартиры. И он уже забыл про эту руку на плече и был рад, когда Ада позвала его:

— Ты приходи. У меня отец хороший. Приходи.

— Как тесен мир! — сказал за ужином папа Ира. — Иду сегодня по роще, а навстречу — Влад. Помнишь, Сашенька, я тебе рассказывал, такой талантливый паренек у меня на практике был?

Мама Саша кивает, не отнимая лица от чашки с молоком. Она всегда приезжает голодная.

— Так он, оказывается, здесь живет, рядом с поселком. Для матери снял дачу.

— У нас, по-моему, деньги вышли, — говорит мама Саша, вытерев ладонью рот. — Ой, спасибо, ребятки, до того вкусно накормили.

— Как так — вышли? — беспокоится папа Ира.

— Сама не знаю. Погляди в столе — одна десятка лежит.

Папа Ира смотрит — да, действительно одна. А до получки палкой не докинешь.

— Ну что ж, — говорит он, — придется засесть за куль-муль-башем.

Так называется у них в доме побочный приработок. Папа Ира отлично пишет всякие познавательные статьи в журналы и для радио и, когда садится писать, горестно говорит:

А потом увлекается и всем читает, и товарищи папы Иры говорят, что он гениальный человек.

— Так что этот Влад? — вспоминает мама Саша.

— А ничего. Я его пригласил к нам. Очень интересный паренек. Вот Сашка, может, ума от него наберется.

— Не наберусь, — обещает Саша.

Все ложатся спать, а Саша остается возле сарайчика. Он сидит на ступеньке и глядит, как темнеет небо среди знакомых и лишенных всякой тайны сосен и берез, и ему хочется идти куда-нибудь, и он знает, где находится это «куда-нибудь». Но так, без дела, не пойдешь. Кажется, что все время глядит кто-то: «Ага! Опять он тут!»