— Ну, будь, сынок!

А на соседней станции уже гуднул, отходя, поезд; значит, вот-вот будет здесь, и Саша, волнуясь, следил, как мама бежит по высокому мосту: так, поднялась наверх — хорошо! (А поезд на полпути.) Бежит по ровной площадке моста — отлично! (А поезд уже виден из-за липовой аллеи.) Мчится вниз по ступенькам — туп-туп-туп, — на каблуках легко ли! (А поезд стоит уже, открыл двери. Никто не выходит, только садятся.) Туп-туп-туп! Гудок! Поезд трогается. Пустая платформа. Уф! Успела.

И так каждый день. Хоть бы разок приехали заранее.

Теперь, когда все обошлось с маминым отъездом, Саша впадает в то странное состояние, которое называется «скорее». Скорее купить продукты, скорее накормить папу, починить разболтавшуюся педаль, прочитать книгу, которую дал Сергей Сергеич, — скорее, скорее!

А чего, собственно, торопиться, он и сам не сказал бы точно. Только надо. Надо!

Так, все готово. Теперь — на велосипед. О хэпи шейх! О хэпи, хэпи шейх!

Саша перемещался на своем дамском велике очень быстро, но все как-то кругами. И не мог решиться крикнуть Свете или Аде, что он здесь, мол, приехал. И тем более не мог решиться войти в калитку. Почему? Неизвестно почему. Вообще-то войти очень просто. Потому что там Сергей Сергеич, и он, если встретит в саду, обнимет за плечи или, если сидит на террасе, обнимет глазами: «Здравствуй, Александр, молодец, что пришел!» И сразу найдет дело — подвязать ли к колышкам помидоры какого-то особого сорта — продолговатые, которые он здесь насадил. (Вот тоже копается в земле, а глядеть приятно. И земля отвечает ему любовью.) А то прочтет вслух что-нибудь из книги, которая ему понравилась. Тогда уж всех созовет — и Аду, и Свету: «Послушайте, нет, вы послушайте только!» И они тогда все вместе, объединенные духом того человека, который так отлично сказал, и сами точно дотронулись до его мысли и стали чуть умнее и сильней.

Вот это все, наверно, и боится пропустить Саша. И не только это. Он вечно боится, что куда-нибудь уйдет Ада. Возьмет и уйдет с утра. Она же не должна ему говорить.

Жжж, жжж! — крутятся, напрягаются педали.

Вдруг калитка открылась, и вышла Ада. Саша как раз летел ей навстречу и резко затормозил, чуть не свалился. Он так обрадовался, что не сразу сообразил поздороваться. Ада протянула Саше крепкую руку и, хотя была много меньше его, посмотрела как бы сверху вниз — взглядом взрослого на ребенка. Неужели она всегда чувствует эти четыре года разницы? А может, просто показалось.

— Пойдем со мной на станцию, — сказала она. — Отец просил узнать расписание.

— Он уезжает? — испугался Саша.

— Да, на несколько деньков в Москву.

— Пошли.

И никакой неловкости. А вот Светка… Да Светка никогда бы не сказала так: «Пойдем». Стала бы крутить: «А я на станцию. Тебе не надо?» — «Нет». — «А жаль». — «Я могу проводить». — «Ну, это уж одолжение». — «Почему одолжение?» — «Ну, любезность». И после этого не о чем говорить.

А тут идут вместе люди: захотели вместе идти и идут.

— Как тебе мой папка? — спрашивает Ада. И заранее улыбается: ее отец не может не понравиться, раз он так нравится ей.

— Ты знаешь, Ад, я удивляюсь, неужели он брат Жучко?

— Ну конечно, младший брат. А ты думал — однофамилец?

— Нет, просто не вяжется.

— А чего? Люди ведь не помидоры, не обязаны быть похожими. Даже если на одной грядке. А они и росли-то врозь.

— А вам не скучно там, в деревне?

Ада помолчала.

— Видишь ли… Отец ведь там давно. Уже несколько поколений выучил — наготовил себе собеседников. Ты бы удивился прямо. Уж его ученики не спутают Пикассо с Сикейросом, а Сикейроса — с Дос Пассосом.

Это, конечно, она придумала заранее. Вот, мол, скажу Сашке. Значит, хотела ему сказать покрасивее. И поддеть немного, потому что двух третей (ни Сикейроса, ни Дос Пассоса) он совсем не знал.

— Да, конечно, — сказал он философично, — неважно, где человек живет, важно, к чему он стремится.

Ада засмеялась:

— А ты к чему стремишься?

— Я стремлюсь поспать подольше, да бабушка Саша не дает.

— У тебя бабушка тоже Саша?

— Да. И дедушка был Саша, и мама — Саша. Только папу не укомплектовали. Поэтому у нас такая путаница. Встанешь, а штанов нет — бабушка Саша надела и ушла в магазин.

Ада теперь смеялась не над ним, а над тем, как он рассказывал. Наконец-то!

— Она что же, такая худая?

— Конечно. Она спортсменка. Утром зарядку делает — только косточки хрустят! И прыжки, и приседания. Я в своей немощи и показаться боюсь. А тут прыгнула — подвернула ногу. Болит коленка. Болит и болит. Пошла к врачу. А врач говорит: «У вас травма футболистов — воспаление мениска».

Аде, видно, нравилось, она смеялась, уже не глядела свысока (еще чья возьмет: твой Сикейрос или моя бабушка Саша!).

— А мама теряет деньги, — продолжал Саша. (А чего? Аде можно.) — Получит зарплату, идет, а за ней дорожка, дорожка из мелочи и рублей!

Это, конечно, он приврал, но в семье все подсмеиваются над мамой, что она свою получку донести до дома не может. Бабушка даже говорит…

— А бабушка Саша говорит, — перебивает себя Саша. — Бабушка Саша говорит: «Зачем только ты работаешь? Дом запустила, а денег все равно нет. Овчинка, говорит, не стоит свеч!»

— Так и говорит: «Овчинка не стоит свеч»?