И дом — один дом из всего поселка — будто вырос, стал виден отовсюду.

Идешь в магазин — мимо этого дома.

В лес идешь — тоже мимо него. К станции — тоже, к Лене, к Нине… Не обойдешь — слышишь его, ощущаешь, видишь. И он, может, видит тебя, подмечает, сколько раз прошел. И смекает своим деревянным чердаком:

«Нарочно. Нарочно ходит!»

И сосна со скамеечкой, возле которой столько собирались с малого детства еще, — и она напротив этого дома. Как он раньше не замечал! Прямо хоть не ходи никуда!

А вот теперь, когда почти уже стемнело и час, наверно, двенадцатый, можно пойти. Ну просто пройти мимо.

И Саша идет.

Дом этот стоит так: лицом глядит в березовую рощу, что насажена еще дедами вокруг клуба, а спиной повернулся к оврагу, и там вдоль забора, по самому гребню оврага, идет узенькая песчаная тропка. Ада, наверно, ничего этого не знает. Ей можно рассказать: знаешь, Ада, прежде здесь ездили на трехколесном велосипеде и проезжали, хотя и жутко было. А теперь, чтобы пройти, надо держаться за забор. (Тут можно ей подать руку. Или сама — как захочет.) Оползает овраг. А внизу его — крохотная речушка. Она не мелеет, бежит и бежит по камешкам, по илу, по речным ракушкам — изо дня в день, из года в год переливается. Только теперь в ней купаются одни малыши. А раньше трудным казалось не только что переплыть, а добраться до маленького островочка — острова Щавеля. Он был просторным и необитаемым, и там ждали попутного ветра и кораблей, бились со львами и выбирали себе друзей из самых смелых. А смелыми были не Леня, не Нина и не Светка, а совсем другие, с которыми дружба не укрепилась.

Тут Ада, может, что-нибудь спросит…

Саша постоял над оврагом, держась за сосну, которая скоро тоже, как и другие, полетит в овраг, отпечатал на песке возле ее корней узорные подметки своих спортивных ботинок — правую и левую — и потом пошел обратно по дорожке, вдоль забора. Вот сломана штакетина, из-за нее высунулась ветка малины. Вот по эту сторону ограды дикая какая-то трава со стручками. Ада дотрагивается до стручков, и они щелкают, раскрываются, разбрасывая семена и завиваясь бараньими рогами. Поэтому Саша зовет их «баранчики». А вот и калитка. Кругом, значит, обошел. Кругосветное путешествие. За ветками и листьями почти не видно дома. Только видно, что он темный — спит.

И Саша идет обратно, богатый этой речкой, и сосной, и сломанной штакетиной. Ему совсем не хочется спать. Но, когда он закрывает глаза, спится крепко, радостно, в отдых.

«Влад, добрый день. Пишу, как и обещала. Не знаю, стоит ли тебе приезжать сюда, даже ради мамы. Поселок странный. Весь почти состоит из глубоких пенсионеров-маразмистов и их внуков-приматиков. Даже мой просветительский папуля не может пробить этой серости своей посеребренной головой. А я погрузилась от тоски в дебри кокетства. Правда, мальчик, на которого оно обращено, мил и красив и даже тонок, если не считать его невинности во всех областях знания. Кажется, он не читал ничего, а все остальные читали со знаком минус, то есть все шло на оглупление.

Моя сестра о героине одной из книг говорит «она такая милашечка», а стихи наизусть учит (учит!) такие, что ими можно казнить преступников. Прочтешь — и готов!

Я была бы рада твоему приезду, мой добрый, взрослый и такой умный друг! Но скучища-то, а? Густопсовая. Привет от папы, он тебя запомнил».

Ада перечитала письмо, удивилась его недобрости и порвала. Зачем казаться злее, чем есть? Да и писать надо ли? Захочет приехать — адрес известен, не захочет — как заманишь?

Когда он провожал ее с последнего экзамена (с ее последнего, у него-то еще полсессии впереди — старший курс!), прощаясь, провел рукой по ее волосам и, как всегда проглатывая буквы, безапелляционной скороговоркой сказал: «Я, вероятно, примитивный человек, но это просто удивительно, до чего ты в моем вкусе. Просто удивительно. — И потом подал руку. — Ну, беги, второкурсница!» В его устах это была, конечно, ласка. Строг. Ада засмеялась от памяти его узкой руки, резкого голоса, лица в веснушках — некрасивого лица уверенного в себе человека. И, как всегда, так или по-другому столкнувшись с Владом, почувствовала себя сильнее. Если о тебе думают, значит, ты того стоишь. А если такой незаурядный человек (а он незаурядный, это знают все в университете), то и тем более. И смешно, что она занимает свои мысли Светой — как она нелепо пожала плечами, когда отец прочитал из Леонида Мартынова:

а ее ласковая мамаша вдруг возговорила человеческим голосом: «Теперь модно писать так, чтобы было непонятно». Им непонятно! Господи! Да любой из папиных учеников не затруднится понять и более сложное. А когда говорили о Петрове-Водкине, старший Жучко вообще решил по глухоте, что речь идет о каком-то пьянице.

И только бедный Сашка, весь красный, в муках, постигал новое. Даже отяжелел весь от сведений, ушел домой, покачиваясь, а не полетел, как обычно.

Ада улыбнулась теперь уже Сашке, нескрытой радости его глаз, тянущихся за ней повсюду. Ну что ж, раз о тебе думают, значит, стоишь того.

…Ада вышла за калитку и оказалась прямо напротив большой сосны, единственной сосны во всей березовой роще. Под сосной была врыта скамейка, и на ней сидел Саша с гитарой. Рядом стояли Света, еще какая-то полная девушка и паренек лет семнадцати. Они слушали Сашу, его гитара громко, как целый джаз, жужжала струнами. Он склонился над гитарой и не видел Ады, а Света видела, но отвела глаза.

Прихрамывая сильнее обычного, Ада пошла вдоль забора, стараясь не видеть и не слышать.

Смешная девочка Света! Будто Аде нужен ее Сашка с его несовершеннолетней глупостью! И с его бренчащей гитарой, и с тем, как он краснеет, точно девица! Смешная Света! Но гитара вдруг оборвалась, и тогда зазвучал приветливый Светин голос:

— Ада! Ты что же мимо проходишь?

Это, конечно, Сашка увидал ее, когда кончил играть, и сказал: «А вон твоя сестрица». Ада точно знала, точно. Она сама иногда удивляла себя таким вот неувиденным знанием, и оно мешало ей. Мешало верить, быть искренней. Мешало быть как все. Может, это потому, что она долго болела?