Он смотрел на нее, пытаясь как-то отреагировать, но в голову лезла жуткая ерунда.

– Знаете, – сказала она, – вы напоминаете мне того персонажа из анекдота, которому срочно нужно было куда-то ехать. Он так метался по улице, что рядом остановился сердобольный человек, ехавший по своим делам, и спросил, куда его подвезти. Тот отмахнулся, сказав, что ему нужно такси. А водитель высунулся и спросил: «Вам фонарик на крыше хочется или ехать?» Так что с телефонами?

За секунду попытавшись представить себе, чем он рискует, лишаясь своего номера, и не представив, Грег достал из кармана и положил перед ней свой телефон.

Она, не глядя, положила его в карман плаща.

– Кстати, меня зовут Николь. Раз уж вы собрались мне звонить.

– Грег.

– Не обижайтесь, Грег, что говорила с вами в таком тоне – неприятно все же, когда за тобой следят. За кофе я расплачусь, у меня здесь карточка, я вам показывала.

Несмотря ни на что, он успел к Мари на площадь Бастилии, откуда стартовали роллеры.

И даже успел раздобыть ролики. Целый день на колесах…

Вокруг были сотни человек, может быть, даже тысячи – в основном, студенты, но попадались и люди старше, даже пожилые. В толпе мелькнуло несколько колясок – молодые мамаши с пеленок приобщали наследников к активному образу жизни.

Царили всеобщее возбуждение, гомон голосов, музыка, и все это заражало. Глаза Мари блестели, она с удовольствием оглядывалась по сторонам.

Полицейские машины включили мигалки и медленно тронулись в сторону бульваров, перекрывая движение.

Вся площадь пришла в движение и, растягиваясь в длинную живую ленту, заскользила вперед.

– Что, правда едем, что ли? – спросила Мари и, не дожидаясь ответа, покатила первой. – Эй, догоняй, а то я тормозить не умею!

Он оттолкнулся, заскользил, потерял равновесие, чуть не упал, но выровнялся и понял, что движется. Впереди, за спинами каких-то ребят, мелькнула фиолетовая ветровка Мари, и он прибавил скорость.

Черт, это было сумасшедшее приключение. Мари обернулась, он увидел, что она смеется, а в голове мелькнула мысль о том, что за этот день он второй раз пытается догнать в Париже женщину, но, ей-богу, сейчас это совсем по-другому…

Если бы неделю назад кто-нибудь сказал, что он вот так, в развивающемся красном шарфе, бритый наголо, хохоча, на роликах будет гнаться по бульварам за ненормальной русской девчонкой… он бы покрутил пальцем у виска.

Он догнал ее только через несколько минут, и дальше до самой Оперы они ехали вместе. Один раз, стараясь обогнать какого-то сосредоточенного бородатого ветерана, она чуть не потеряла равновесие, но он вовремя поймал ее руку и больше уже не выпускал ее из своей.

Шальной людской поток двигался, переливаясь, параллельно Сене, подхватив их своим течением и пронося между вечерних асфальтовых берегов. Искрящиеся разноцветные огни реклам выхватывали по одному случайные лица застывших на переходах зрителей, покорно дожидавшихся, когда лавина пронесется, и вспыхнет зеленый сигнал…

А потом, устав, они отделились от этого потока, и сидели в каком-то кафе с символическим названием «Антракт», наслаждаясь обжигающим глинтвейном с горьковатым привкусом лимона и гвоздики, и несли какую-то необязательную чушь.

Что-то о роликах и о рулях, и почему-то о рулетке, по которой скачет шарик, и о том, что он не случайно выбирает ту или иную цифру, потому что случайностей не бывает вообще…

В какой-то момент он взглянул на часы и вспомнил, что обещал в полночь приехать к какому-то эксцентричному коллекционеру, заинтриговавшему его своим письмом с просьбой сделать каталог уникальных экспонатов.

Он позвонил Жану-Батисту и, когда тот приехал, завез домой Мари. Когда она выходила из машины, он, сам не очень сознавая почему, сказал:

– Знаешь, я понял. Ты – мое зеркало.

Она помолчала, а потом ответила очень серьезно:

– Тогда моя песенка спета.

И сразу засмеялась… И было уже невозможно спросить, что она имела в виду.

Было только саднящее чувство какой-то тревоги, как бывает, когда что-то кончается, а что-то новое начинается, но еще совсем не ясно, что там, впереди.

Письмо этого коллекционера было в почте и, на фоне других, показалось необычным. Во-первых, властной, хотя и предельно вежливой интонацией, во-вторых тем, что он максимально уклончиво писал о собственной коллекции и, наконец, в третьих, самим временем встречи – полночь.

Он едва успевал вернуться к назначенному времени, когда за ним должна была прийти машина, и ругал себя за то, что так и не посмотрел в Интернете, кто такой этот Бернар Гревен.

– Жан-Батист, вам ничего не говорит такое имя – Бернар Гревен?

– Это коллекционер? – Иоанн-Креститель не оторвал глаз от дороги, хотя голос прозвучал удивленно.

– Насколько я понял, да. А что он коллекционирует?

– Я толком не знаю. Слышал разное… Вроде бы, он очень богатый человек. И очень замкнутый… Мало кто знаком с ним лично. Говорят, этакий великий мистификатор.