В спальне было тепло, он снял с себя китель, небрежно

бросил на стул и снова втиснулся в кресло. Часы показывали

без десяти минут пять.

Лежащий на столике томик Льва Толстого действовал

магически - он манил к себе интригующе, точно в нем таились

какие-то очень важные тайны, ответы на мучившие его

вопросы. Он протянул руку, взял книгу, и она как бы открылась

сама."Бенигсен, выбрав позицию, горячо выставляя свой

русский патриотизм (которого не мог, не морщась,

выслушивать Кутузов), настаивал на защите Москвы. Кутузов

ясно как день видел цель Бенигсена: в случае неудачи защиты

– свалить вину на Кутузова, доведшего войска без сражения до

Воробьевых гор, а в случае успеха - себе приписать его; в

случае же отказа - очистить себя в преступлении оставления

Москвы. Но этот вопрос интриги не занимал теперь старого

человека. Одни страшный вопрос занимал его. И на вопрос

этот он ни. от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него

теперь только в том: "Неужели это я допустил до Москвы

Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось?

Неужели вчера, когда я послал к Платову приказ отступить, или

третьего дня вечером, когда я задремал и приказал Бенигсену

распорядиться? Или еще прежде?.. но когда, когда же

решилось это страшное дело? Москва должна быть оставлена.

Войска должны отступить, и надо отдать это приказание".

Отдать это страшное приказание казалось ему одно и то же,

что отказаться от командования армией. А мало того, что он

любил власть, привык к ней (почет, отдаваемый князю

Прозоровскому, при котором он состоял в Турции, дразнил его),

он был убежден, что ему было предназначено спасение

России, и потому только, против воли государя и по воле

народа, он был избран главнокомандующим ".

Сталин захлопнул книгу и отложил ее в сторону. Ему

вдруг показалось, что прочитанные сейчас им строки,

написанные гением, потому бессмертны, что они касаются и

его - Сталина. Аналогии возникали сами собой; он им не очень

доверял, но, невольно вторя Толстому, спрашивал: "Неужели

это я допустил до Москвы Гитлера и когда ж это я сделал?

Когда не послушался совета Шапошникова и перед войной

передислоцировал главные силы западных округов из

укрепрайонов старой границы на новую границу? А может, еще

раньше? Нет, моей ошибки тут не было. Не по моей вине

Гитлер подошел к Москве. И что проку искать сейчас виновных.

Теперь важно другое: не сдать Москвы, выстоять, чего б это ни

стоило, сделать невозможное возможным. Важно, чтоб эта

мысль стала главной для каждого генерала. Жуков это

понимает. На этого можно положиться. У него есть свои

убеждения, которые он всегда готов отстаивать. Может

возражать, спорить, доказывать, даже если и не прав. Ершист,

упрям, прямолинеен..."

В половине шестого он разделся и лег в постель,

включив у изголовья ночник. Что-то давило на мозг, и это

отдавалось во всем теле. Не головная боль, а что-то другое,

непонятное и труднообъяснимое. "Возможно, усталость..." -

подумал он. И тогда представил себе бойцов и командиров,

которые в эту морозную ночь, не смыкая глаз, сидят в окопах,

отражают атаки врага. Каково им? И снова вспомнил

командармов Говорова и Рокоссовского. Подумал: "Они тоже

устают". До Говорова пятой армией командовал Лелюшенко.

Он ранен на Бородинском поле и сейчас находится в

госпитале. Каково его состояние, вернется ли снова в строй?

Надо поинтересоваться, позвонить ему, подбодрить теплым

словом. Вспомнил, какой усталый вид был сегодня у

Василевского. Конечно же не высыпается - небось нарушает

установленное для него время отдыха: спать с четырех до

десяти часов. Определенно нарушает. Он поднялся, протянул

руку к телефону. Услыхав в трубке голос Василевского,

спросил:

– Вы чем сейчас занимаетесь, Александр Михайлович?