напутствовал лейтенант. - Да смотрите на фрицев не

напоритесь. Будьте внимательны.

Родившийся и выросший в семье медиков, Олег

понимал, что ранение очень серьезное и лишь срочное

вмешательство хирурга даст хоть какие-то надежды. Повозку

сильно трясло по кочкам и канавам. Олег поддерживал рукой

голову комиссара, чтобы смягчить эту тряску, просил ездового

ехать поосторожней. Ездовой не отвечал, чмокал на лошадь и

пугливо озирался, посматривая на рощи и кусты. Гул боя не

умолкал, он доносился с разных сторон, и трудно было

определить, где проходит линия фронта, где свои, где чужие.

Наконец ездовой заговорил, вяло шлепая толстыми губами:

– Ты посматривай назад, не напороться б нам на фрица,

чего доброго. Будет тогда веселый разговор.
– И чтоб его не

приняли за труса, прибавил: - Я не за себя беспокоюсь, за

раненого.

Почти всю дорогу Гоголев не приходил в сознание, и

лишь когда показалось красное здание Спасо-Бородинского

монастыря, он открыл глаза, полные бездонной тоски, и,

обратив несколько удивленный взгляд на Олега, сказал:

– Это вы?.. А что немцы, бежали?

– Бежали, товарищ батальонный комиссар, - ответил

Олег, обрадовавшись. В нем пробудилась надежда.

– А отряд? Где отряд? Вы мне говорите правду, - слабым

голосом произнес Гоголев.

– Отряд в окопах, - вполголоса ответил Олег.

Гоголев удовлетворенно и едва заметно кивнул головой и

закрыл глаза. Он знал, что ранен, хотя и не ощущал острой

боли. Просто как-то необычно, каким-то странным огнем

горела грудь. И от огня этого было тяжело дышать. Он силился

вспомнить, при каких обстоятельствах его ранило, и не мог.

Снова открыл глаза, и его печальный взгляд встретился с

тихим светлым взглядом Олега, и тогда он вспомнил, что это

тот самый ополченец, через окоп которого прошел немецкий

танк и повредил его бронебойное ружье, тот самый, которого

он учил, как обращаться с трофейным парабеллумом. "Но

почему у него такой страдальчески-отрешенный взгляд, почему

такая обреченность и тоска в его по-детски доверчивых

глазах?" - мысленно спрашивал Гоголев, но произнести эти

слова вслух у него уже не было сил, их хватило лишь на три

слова:- Где мы едем?..

– Проезжаем Багратионовы флеши, - ответил Олег и по

взгляду догадался, что ответ его не совсем удовлетворил

комиссара, что он хочет еще о чем-то спросить, прибавил: -

Сейчас будем у часовни генерала Тучкова, там вам окажут

помощь.

Гоголев слабо кивнул, закрыл потухшие глаза, и

страдальческая гримаса исказила его бескровное, землисто-

серое лицо. "А ведь он умрет, - печально и в тревоге подумал

Олег. - И, возможно, я виноват в его смерти, потому что я

первым вышел из окопа". Внушая себе такую несправедливую

мысль, он уже был уверен в своей виновности, и эта

уверенность родила в нем неумолимое желание в исповеди.

Ведь и у комиссара есть жена, может, такая же славная, как

его Варя, и сын есть, а они не дождутся этого храброго

человека, которому бы еще жить да жить.

Короткий день был на исходе. В сером, приподнятом к

вечеру небе появились зеленоватые просветы. На западе

огромная туча раскололась на несколько кусков, и в просветы

брызнул раскаленный металл зловеще-кровавого оттенка.

Небо приковало задумчивый тяжелый взгляд Олега. А туча все

кололась на мелкие куски облаков, принимавших самые

неожиданные формы; они плыли над стонущей в грохоте боя

землей то глыбами студеных льдин, то парусом, то гигантским

лебедем, то алым трепещущим флагом. Переменчивые,

зыбкие картины облаков не приносили душевного покоя, а,

напротив, порождали чувство тревоги и напряжения. "А могло

и меня вот так, как комиссара, - резанула по сердцу

беспощадная мысль. - И тогда что? Да ничего. Умирать не

страшно, а просто жалко. Жалко ее, Варю, которая, получив"

похоронку, будет убиваться, жалко маму и отца. И еще жалко,