– Кой-какие материалы просматриваю, товарищ Сталин.

– Просматриваете... А почему вы не соблюдаете

установленный распорядок?

– Я не понял вас, товарищ Сталин, - в некотором

затруднении после паузы отозвался Василевский.

– Вы должны сейчас спать. От четырех до десяти. И без

напоминаний. Спокойной ночи.

Он засыпал медленно, тяжело, и не было четкой границы

между сном и бдением, была полудрема, неясная,

расплывчатая и зыбкая, как туман, и в ней продолжала свою

работу беспокойная мысль, постепенно переходя от

неутешительной реальности в еще более жуткие, порой

кошмарные сновидения, от которых он всполошенно

просыпался. И в ту же минуту сновидение смывалось в памяти

бесследно, лишь один маленький кадр на какое-то время

оставался: он хорошо помнит, как во сне искренне и нежно

говорил кому-то из полководцев, стройному, высокому и

красивому: "Ты меня прости. Виноват я и не я". Ему казалось,

что в этом "я и не я" крылось что-то особое, значительное,

полное глубокого смысла. Ему было приятно от собственных

слов "ты меня прости", произнесенных во сне, потому что

наяву он никогда ни за что ни у кого не попросил бы прощения.

Придет время, кончится война, отзвучат победные

литавры, и знойным летним днем он пригласит к себе на дачу

маршала Рокоссовского. Встретит его не сам, встретит

комендант и проводит в прохладную гостиную. Потом

откроется дверь - и в гостиную войдет он, Сталин, какой-то по-

домашнему простой, с охапкой белых роз в исцарапанных

руках - видно, не срезал, а ломал обнаженными руками, - и

скажет, пряча застенчивую улыбку:

– Константин Константинович, я понимаю, что ваши

заслуги перед Отечеством выше всяких наград. И все же я

прошу вас принять от меня лично вот этот скромный букет.

Пораженный и растроганный таким неожиданным

вниманием маршал поднесет к своему еще моложавому лицу

белые благоухающие розы и тайком уронит в букет светлую

слезу....Сталин встал, как всегда, в полдень и в тринадцать

часов уже слушал доклад о положении на фронте. Потом

попросил Поскребышева узнать о состоянии здоровья

генерала Лелюшенко и, если возможно, соединить его с ним по

телефону.

В Казани в военный госпиталь приехал первый секретарь

обкома партии и сразу - в палату к генералу Лелюшенко.

Обычный в таком случае вопрос: как самочувствие и сможет

ли раненый доехать до обкома к аппарату ВЧ, мол, с

генералом будет говорить Москва. Состояние здоровья

Дмитрия Даниловича позволяло совершить такое путешествие

в машине от госпиталя до обкома. И вот телефонный звонок и

знакомый голос:

– Здравствуйте, товарищ Лелюшенко. Как себя

чувствуете?

– Хорошо, товарищ Сталин. Здравствуйте.

– Кость не задета?

– Немного.

– Спокойно лечитесь и слушайтесь врачей. Желаю

скорейшего выздоровления и возвращения в строй.

И все. Минутный разговор. Но раненый генерал вдруг

почувствовал себя окрыленно. А Сталину казалось, что этим

минутным разговором он снял со своей души частицу какого-то

давящего на совесть груза...

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

К концу октября операция "Тайфун" захлебнулась. За

месяц ожесточенного сражения за Москву группа армий

"Центр" понесла столь тяжелые потери в людях и боевой

технике, что командующие армиями потребовали от Бока

передышки, без которой они считали невозможным

дальнейшее наступление. Сначала Бок и слышать не хотел о

передышке: он боялся остановиться по двум причинам. Во-

первых, приостановка наступления может ослабить

моральный дух армии. Это его пугало пуще всего, ибо, как он

считал, падение морального духа войск подорвет веру в

непобедимость немецкой армии и одновременно породит

страх перед неприятелем, что может привести к катастрофе.

Во-вторых, приостановка наступления даже на

непродолжительное время дает противнику гораздо больше