Шрифт:
...Живой размалеванный занавес колыхнулся к стене, у кого-то глухо вырвалось: «Ух-а-а!» — и будто сухая лоза занялась, затрещала, вспыхнула:
— Ух-а-а, мерзавец! Тю-ю!
Дурак Кандилев, тьфу!
Когда нагайки прибили живой размалеванный занавес к стене, Гнойнишки обнажил саблю.
— Чтоб никто ни звука! Или я вас перережу, как кур! Слушайте. В течение пятисот лет, да, в течение целых пяти веков в Болгарии не было такого дома, такой семьи, которую не попирала бы нога нехристя. Так или не так, мерзавки?! Ну, так вот именно это и хотят опять накликать на наши головы продажные душонки, подобные этому червяку!
Маленький полковник ткнул саблей в сторону Дырленского, съежившегося в комочек перед солдатами.
И тот содрогнулся — весь почерневший, с остекленелыми глазами.
Все это почувствовали. Полковника передернуло от отвращения, и он шумно харкнул в лицо связанного.
— Тьфу, позорное клеймо на земной коре! Женщины! Болгарки! Эти червяки, которые по делам своим становятся предателями отечества и государства, предателями матерей и жен своих... одним словом, эти изверги, которые не жалеют даже своих детей, — чего они заслуживают, а? Только одного — плевка! Да, всенародного оплевывания! И смерти! Немедленной, моментальной, да! Оплевывания и сме-е-рти!
...Дырленский, адвокатишка, заслуживает плевка: у самого ни кола, ни двора, а туда же — мутит народ. Капаниха через головы солдат исподтишка взглянула на фруктовый сад. Сердце ее сжалось, Она дождется, когда придет черед ее близких, и тогда они увидят — все увидят. А пока она будет исполнять приказ. И она подошла к Дырленскому. Почему бы ей не плюнуть? Капаниха утопила бы в своих плевках весь мир!
Женщины потянулись одна за другой — плевали.
И оцепенели. Блеск штыков преломился: связанный адвокат — маленький, одеревенелый, коротко вскрикнул и, как чучело, взлетел над землей, поднятый на штыки.
...Ясное дело, теперь женщины попадают в обморок — одна за другой. И их опять поволокут в передний двор, как же иначе?
Ничего. Конечно, можно было бы оплевать не живых, а трупы. Ну, ничего.
Ячо, прокурор, однако же, был возмущен. Непростительный промах! Перебей их, собери трупы в кучи, а там плюй, сколько хочешь!
— Еще бы!
Они были одного мнения — прокурор и кмет, притаившиеся у заднего входа. Нако придумал даже нечто более сильное.
— Эти военные — какой с них спрос, Ячо! Желаешь перевоспитать народ — хорошо! Разложи трупы посреди базарной площади, полей их керосином, и пусть все горожане проходят мимо и плюют! А потом подожги! Пусть горят. Пусть горят дни и ночи — в назидание на веки вечные...
Он не докончил фразы — в саду раздалось пение:
Милая отчизна, ты земной наш рай...И смолкло, оборванное двумя выстрелами. А потом снова зазвучало:
Твоя красота, твои чары,ах, они-и беспре-де-ельны...Женщины вскрикивали в такт двойным выстрелам.
Нако, присев на корточки возле прокурора, считал: после каждого двойного выстрела загибал палец.
А в саду все пели и пели...
Последний выстрел прозвучал одиноко.
И следующий палец на руке кмета так и остался незагнутым. Правильно: ведь в протоколе их было семнадцать?
Но Нако загнул и торчащий палец: он забыл посчитать поддетого на штыки Дырленского.
Кмет уставился на свои пальцы. Нет, счет никак не сходился! Один... два... пять... восемь...
«Восемь! Дважды восемь — шестнадцать!»
Загнутые пальцы Нако показывали шестнадцать расстрелянных. Вот тебе и на!
— Ячо, я насчитал только шестнадцать.
— Шестнадцать?
— Вот посмотри: на каждые два выстрела по пальцу: один... два... пять... восемь... Гм, не хватает только, чтоб кто-нибудь сбежал! Будет дело. Возьмет да и опишет все...
— Глупости, Нако. А Дырленского считаешь?
— Считаю.
— А два выстрела до него?
Кмет вздрогнул: да, он забыл первые два выстрела. И он поспешно загнул еще один палец. Но сейчас же вытаращил глаза.
— Что же это значит? Теперь получается восемнадцать! Ячо! Ячо!
— Оставь, Нако, погоди.
Прокурор смотрел, что происходит внизу. Но кмет затормошил его:
— Господи! Ошибка, Ячо: восемнадцать человек!
— Восемнадцать! Ну, пусть будет восемнадцать.
— Но как же, Ячо, в протоколе-то было семнадцать, уверяю тебя!