— Говорю тебе, Дечко, и у мертвых есть уши. Хватит, кончай!

Дечко сейчас кончит, разумеется. Но нужно же ему закруглить хотя бы главную мысль! Председатель позвонил.

— Никаких мыслей. На линии огня надо действовать, и больше ничего. Точка!

Смуглое лицо статного помощника кмета вспыхнуло. Он им скажет — вот сейчас он им скажет, — что они на линии огня, да только против собственного народа, да!

Занавеси алькова с шумом раздвинулись. На ослепительно-белом постельном белье лежал мужчина. Его лицо было прикрыто широкополой серой шляпой. Одна нога в сапоге с толстой подметкой обращена к оратору.

На одеревеневших лицах проступил страх — страх овец, отправляемых на бойню.

Нако отвернулся. Его губы зашевелились. Он был возмущен. Еще бы: на эту кровать завтра, быть может, положат покойницу Карабелеву, а этот развалился, да еще в сапогах. Просто безобразие. Тьфу!

Только оратор не обернулся. Лицо его горело.

— Господа, нельзя не думать, раз речь идет о семнадцати человеческих жизнях.

Председатель позвонил:

— Лишаю вас слова. Операция уже началась. Обдумывать будем впоследствии.

Дечко, все еще горячась, пожал плечами.

— В таком случае, господин председатель, я буду вынужден покинуть собрание.

Нако подскочил: «Гм, этот парень накличет на себя беду!»

— Слушай, Дечко, мы теперь по писаным законам будем действовать или по неписаным?

Дечко хлопал ресницами. Нако притянул его к себе.

— Садись, ну же, садись. Я тебя спрашиваю: глупых ли мы вразумляем или бесноватых усмиряем?

Дечко сел. Понятно, бесноватых усмиряют. Ведь для этого и он, Дечко, здесь.

Нако повеселел.

— Так и говори, товарищ. Так, мой мальчик «Фиш! Фиш!» — непонятно, а скажи — рыба, и всем будет ясно. Значит, мы не судим, а наказываем, не так ли? Тогда о чем спор? Пять ли, десять ли, двадцать ли — какая разница? А коли есть разногласия — хорошо, будем голосовать. И кончено!

Но вдруг затрясся пол — председатель затопал ногами:

— Никакого голосования, господа! Довольно политиканства и болтовни! Хватит!

Кмет опустил руки, словно громом оглушенный: вот тебе и на!

— Но, господин председатель...

— Никакого голосования! Подпишем протокол — и все. Го-ло-со-вание, выдумали еще!

Кмет улыбнулся до ушей. И заикнулся было:

— Не в лоб, так по лбу...

— Что, что? — Председатель медленно поднялся. — Повторите, господин кмет...

Только посмей Нако повторить! Председатель, майор запаса Добри Кандилев, был сине-зеленого цвета. Он шипел:

— Господа, я считаю себя оскорбленным и заявляю: или господин кмет уйдет, или я. Это мое категорическое решение. Пока я применяю эту меру, а другие — впоследствии.

Нако выйдет, разумеется. Почему бы ему не выйти? Но не в этом дело. Все это, очевидно, недоразумение, чистое недоразумение.

— Я сказал, господа...

Нако снова понесло:

— Я сказал «не в лоб, так по лбу», потому что руку ли поднять или протокол подписать — все равно это голосование.

— Никакого голосования! — Председатель весь дрожал. — Повторяю, никакого голосования!

— Да ладно, брат.

Кмет протянул майору толстые руки.

— Вот, я совершенно согласен с вами, раз вы не соглашаетесь со мной.

Помирились. Нако даже похлопал противника по плечу:

— Вы, господин Кандилев, не занимались политикой и потому обижаетесь из-за пустяков.

Конечно, не время и не место было определять, кто занимался политикой, а кто нет. Сейчас надо было говорить по существу.

А по существу слово взял человек в серой широкополой шляпе. Он встал с кровати. Маленького роста, наголо обритый, с широкими татарскими скулами. Бросил на стол готовый протокол.

— Подпишите, и дело с концом. Больно разговорились.

В притихшей комнате мелькают лица, и на длинный стол падают имена, тяжелые, как трупы, — зачитывается протокол.

Глаза прищурены, голоса осипли, губы дрожат.

Городской голова, господин Нако, сжимает руку помощника и шепчет:

— Не будь ребенком, Дечко, подписание протокола — идеальная форма голосования: если согласен — подписываешь, не согласен — мотивируешь особое мнение. И овцы целы, и волки сыты!

Шепчет Нако, слушает протокол и храбро комментирует: