— Ага, Дырленский, адвокатишка, — так ему и надо: учился на деньги преосвященного, а теперь против церкви идет. Дальше!

— Капановы? Гм, пьяницы! Ну, ничего: язычок у них так такой, что и в гробу человека ужалит. Валяй!

— Марга, дурочка, хе-хе! Едва ли она понимает, что произошло. Ну, ничего, раньше надо было понимать! Дальше!

Воцарилась тишина. Замолк и Нако. Тряслись побледневшие губы у людей вокруг стола.

Перо пошло по кругу...

И не попадало в чернильницу...

Дечко, помощник, отодвинул стул. Насторожилась тишина. Все ждали, раскрыв рты. Но раздалось только шипение — осипший голос:

— Н-не-у-жели вс-се-х, господа... все-ех сс-семнадцать?!

Перо выпало из чьей-то руки. И никто его не взял. Председатель понукал:

— Продолжайте, господа.

Перо заходило снова. Нако, кмет, сжимал руку помощника:

— Ничего не поделаешь, Дечко! Ничего, браток! Будут убиты... в Болгарии... как ты сказал... каких-нибудь триста-четыреста или, самое большее, тысяча человек... Что ж, род человеческий на этом не кончится!

Дечко вытаращил глаза. Нет, он не говорил ничего подобного! И он облизал губы. Зверь этот кмет. Свинья! Как будто орехи считает! Взбесившаяся свинья!

— Чернила, господа... Чернила, будьте добры!

Перо опять выпало из чьих-то рук. Его взял Дечко, помощник.

Но послышались тяжелые шаги, возле Дечко чиркнула спичка, вспыхнула сигарета, и осветились два волчьих серых глаза под надвинутой низко на лоб широкополой серой шляпой.

Осипший голос Дечко произнес:

— Чернильницу, пожалуйста, всю чернильницу: я напишу особое мнение.

А-а, особое мнение! Председатель отшвырнул стул.

— Это уж дудки!

Председатель медленно поднялся. Запер дверь. Стал к ней спиной. Впился остекленевшими глазами в Дечко.

— Хорош гусь — присутствует здесь, все слушает, все знает, всему содействует, получает жалование, а потом: «Я был при особом мнении...» Ка-ак же, особое мнение!

Да уж, дело ясное...

Господин Нако заторопился. Вышел в темный коридор. Ноги у него подкашивались. Озираясь, словно убийца, зачем-то похлопал себя по толстым ляжкам. Пошел было наверх и остановился.

«Фашизм, пфе! Ладно, а где же фашисты! Генералы без армии, пфе!»

И снова зашагал по лестнице. Сначала бы распропагандировали народ, увлекли бы его, и уж тогда бы поднимали знамя.

«А так перебьют молодежь, и больше ничего. Опозоримся на весь мир. Нет, нет, власть опять должна перейти к политическим партиям. Другого выхода нет».

Поднявшись на второй этаж, он отер холодный пот со лба и вошел к Софке. Она смотрелась в зеркальце.

— Ну, Софка, допрашивал тебя полковник?

— Да, только что.

Лицо Софки горело, она вся была в поту. Видно, что ее допрашивали...

— Ну?

— Глупости, Нако. Сейчас Димо пошел отругать косоглазого.

Софка скосила глаза в зеркальце и повернулась к мужу спиной. Нако нахмурился, сунул руки в карманы брюк и, выпятив живот, вышел.

Под балконом, в переднем дворе Карабелевых, шумели женщины. Нако пошел на цыпочках. Женщин подняли с постелей в нижних юбках, и они белели, как привидения на кладбище.

«До чего мы дожили, тю-ю!»

Нако съежился и повернул обратно. Остановился перед комнатой жены, но представил себе усики полковника и отошел.

Если бы только это... Все пошло кругом, все. Хоть бы революция, а то... Убили пристава Миндилева, подкупили служанку Маргу, украли Миче из-под венца, подожгли базар, отряд из города вышел... а дальше что? Чепуха, и ничего больше. Ни один ржавый пистолет не выстрелит, тьфу!

«Те тоже генералы без армии — хе-хе!»

М-да, фашизм без фашистов, революция без революционеров — пфе! Поди разберись! Просто какое-то самоистребление...

Нако поджал губы. И вдруг в ужасе замер: в его сознании вспыхнула цифра семнадцать.

«У-у... сколько было раньше, а теперь опять... до чего мы дойдем?»

М-да, не к добру это все... Весь мир от нас отвернется. А там, глядишь, и сотрут нас с лица земли... Просто так, как грязное пятно, хи-хи...

«Правда, правда, вот увидишь!»

Приземистый, толстый, Нако стоял, расставив ноги. Он ушел в свои мысли, и в сознании его догорала цифра семнадцать — большая, красная...

Но скоро он очнулся и на цыпочках заспешил — перешел в задний конец коридора. А там он присел — сжался, словно от выстрела. Внизу кто-то закричал: