У самого дома он вдруг струсил:

– А мамка с батькой ругаться не будут?

– Ушли за козой.

– Как же вы одни?

– Плохо. Никто не пожалеет, не приголубит, – сострил Вад.

– Если за козой, они тоды скоро придуть, – успокоил нас Иван. – Наши ходили. Туточки неподалеку.

Рекс произвел на утиновца сильное впечатление. Они с овчаркой долго разглядывали друг друга, склоняя головы то направо, то налево.

– Хорошая псина, – сказал Иван. – Стадо им охранять. И не тощая, кормили, мабуть. Скажи батьке – пусть продаст в колхоз. Зачем она вам? Мешок пшена, поди, дадут.

Каша была еще теплая. Иван, как увидел огромный чугун, весь в белых подтеках, так и затрусился.

– Ешь! – оказал я. – Сколько хочешь.

Иван заглянул в чугун, сморщился, проглотил слюну.

– Я не очень хочу… Я сегодня полову ил.

– Да ты не стесняйся! То полова, а то каша!

– Ей-богу, места в животе нэма. Можно, я трошки с собой возьму?

– Бери. Вад, дай газету.

Иван с уважением пощупал газету.

– Настоящая. На цигарки – пятерку дадут. Нет, я лучше так…

Первый утиновец осторожно запустил руку в чугун и принялся накладывать кашу в карманы.

– Ну, я пошел, – сказал он. – Благодарствую.

– Ну что, подрыхнем немного? – предложил Вад, когда за Иваном захлопнулась калитка.

Разбудило нас рычание Рекса и стук в ставни. Я вышел на крыльцо. Солнце уже садилось. Под окнами со смущенным видам стоял Иван.

– Извиняйтэ, коли помешал, – оказал он.

– Пожалуйста.

– Я думал, вы нэ спитэ.

– Ничего.

– Сегодня, вечер, мабуть, будэ холодным.

– Ага.

Иван еще немного потоптался, потом выпалил:

– Вы чугунок скрибли?

– Какой чугунок? – удивился я.

– В коем кашу варили…

– Нет.

– Я можу поскребты… и помыти…

– Пожалуйста… но зачем это тебе нужно?

– Вы спивки повыливаетэ… а я их с собой возьму…

Мы вошли в дом. Вад уже проснулся и валялся на кровати, наслаждаясь бездельем. Иван принялся старательно скрести чугун, а мы с братом стали думать, как лучше провести вечер.

– Иван, чем тут пацаны занимаются?

– В колхозе роблють.

– Все?

– Да.

– А вечером?

– И вечером роблють.

– Ну? – не поверил Вад.

– Придут с поля, по хозяйству надо зробыть.

– А ты чего ж не работаешь?

– У менэ ж пятеро на шие.

– Иван, а у вас шайка есть?

– Чего? – испугался Иван.

– Ну… дружные ребята… Чтобы все время вместе. Один за всех, все за одного. И пошкодить чтобы любили.

– Не… я ж казав… роблють уси.

– Вот заладил. «Роблють, роблють». Не может быть, чтобы все работали. Ты подумай.

Иван бросил скрести и послушно задумался.

– Е одын, – сказал он наконец. – Виталька Ерманский. У его батька богатый, в Ермании роблить, и мамка учителька.

– Где он живет? Далеко?

– Та ни. Сусед ваш.

Мы переглянулись.

– Ну и что, – продолжал я допрос, – компанейский он парень?

Иван в затруднении почесал затылок. Видно, слово «компанейский» было ему незнакомо.

– Та хто зна. Не роблить он… Мать не слухаетея… Она его слухается…

– Пошли, познакомь с ним.

Но Иван наотрез отказался знакомить нас с Виталькой Ерманским. Мы долго допытывались, в чем причина, и наконец утиновец рассказал нам, что у Витальки Ерманского есть пугач и он очень любит стрелять из него в пацанов и однажды даже прожег Ивану ухо.

Это было совсем здорово! Мы уже сильно соскучились по огнестрельному оружию.

Иван тщательно вымыл чугун, слил в принесенное ведерко воду и ушел.

Стало еще скучнее. Мы поплелись на улицу. Солнце висело совсем низко над степью, и от кошары тянулись к нам длинные черные лапы. Улица была совершенно пустынной, лишь тощая коза стояла, задумавшись, над пыльной травой.

От нечего делать мы сели на кочки возле дороги и принялись разглядывать дом Витальки Ерманского.

Этот дом был даже лучше нашего. Он был покрыт веселой красной черепицей, обнесен не как у нас, крепостной стеной, а зеленым штакетником. В палисаднике было много цветов. Во дворе стояло два столба, между которыми была натянута веревка. На веревке сушилось женское белье. Я еще никогда не видел такого красивого белья. Оно было разноцветным, тонким и все в кружевах. Материны длинные до пят рубашки, которые часто пугали меня спросонья (мать в них была похожа на привидение), нельзя было с этими даже сравнить.