Она тоже смотрела на меня, удивленно. Пришлось отвести взгляд.

Я не могу видеть сны о ней. Ей не стоит во сне видеть меня.

— Ты еще не задала мне самый важный вопрос, — сказал я, мое молчащее сердце стало еще холоднее, еще тяжелее. Она должна понять. Так или иначе, но ей необходимо осознать, что она делает сейчас. Что только это имеет значения, не смотря на все другие обстоятельства.

На обстоятельства вроде того факта, что я люблю ее.

— Который? — озадаченно спросила она.

Это только сделало мой голос жестче, — Тебя не интересует моя диета?

— Ах. Это, — тихо произнесла она тоном, который я не понял.

— Да. Это. Ты же хочешь знать, пью ли я кровь?

Она вздрогнула от моего вопроса. Наконец-то. Она начала понимать.

— Ну, Джейкоб кое-что рассказал об этом… — ответила она.

— И что же рассказал Джейкоб?

— Он сказал, что вы… не охотитесь на людей. Он сказал, что ваша семья не считается опасной, потому что вы охотитесь только на животных.

— Он сказал, что мы не опасны? — с долей цинизма повторил я.

— Не совсем, — объяснила она, — Он сказал, что вы не считаетесь опасными. Но на всякий случай, Квильеты не хотят видеть вас на своей земле.

Я смотрел на дорогу, мысленно рыча от безнадежности, мое горло жгло привычной болью.

— Так он был прав? — спросила она так буднично, будто интересовалась прогнозом погоды, — Вы не охотитесь на людей?

— У Квильетов хорошая память.

Она кивнула сама себе, глубоко задумавшись.

— Только не стоит обольщаться, — быстро сказал я, — они правы, что стараются держаться от нас подальше. Мы по-прежнему опасны.

— Я не понимаю.

Действительно не понимает. Как бы ей объяснить это?

— Мы стараемся, — сказал я, — Обычно, у нас получается. Но иногда и мы ошибаемся. Как, например, я сейчас, позволяя себе находиться с тобой наедине.

Ее запах наполнял машину. Я почти привык к нему, практически игнорировал его, но невозможно было отрицать, что мое тело все еще тянется к ней с совершенно недопустимыми намерениями. Мой рот был полон яда.

— Это ошибка? — надломленным голосом спросила она. Эта интонация в ее голосе обезоружила меня. Она хотела быть со мной — не смотря ни на что, она хотела быть со мной.

Надежда вспыхнула опять, я тут же погасил ее.

— Да, и очень опасная, — честно ответил я, желая, чтобы каким-нибудь образом эта правда перестала иметь значение.

Она замолчала. Я слышал, что ее дыхание изменилось, оно участилось, но не от страха.

— Расскажи еще что-нибудь, — внезапно попросила она, в ее голосе слышалась мука.

Я внимательно посмотрел на нее.

Ей было больно. Как я допустил это?

— Что ты хочешь знать? — спросил я, думая, как уберечь ее от боли. Ей не должно быть больно. Я не мог позволить, чтобы ей было больно.

— Почему вы охотитесь на животных, а не на людей? — спросила она все с той же мучительной тоской в голосе.

Разве ответ не очевиден? Или, возможно, это тоже не имеет для нее значения.

— Не хочу быть монстром, — пробормотал я.

— Но животных недостаточно?

Я искал подходящее сравнение для объяснений, — Я, конечно, не могу говорить с абсолютной уверенностью, но, наверно, это похоже на замену мяса на тофу и соевое молоко. Мы в шутку называем себя вегетарианцами. Это не полостью удовлетворяет голод, или в нашем случае — жажду, но этого достаточно, чтобы мы могли устоять перед соблазном. В большинстве случаев, — мой голос стал тише. Я стыдился, того, что подвергал ее такой опасности, что продолжаю подвергать, — Иногда сдерживаться особенно сложно.

— И сейчас сложно?

Я вздохнул. Конечно, она задала именно тот вопрос, на который я не хотел отвечать.

— Да, — признал я.

На этот раз я знал, какой ожидать реакции: ее дыхание было спокойным, ее сердце билось спокойно. Я ожидал этого, но не понимал. Почему она не боится?

— Но ты не голоден сейчас, — сказала она, абсолютно уверенная в своей правоте.

— Откуда такая уверенность?

— Твои глаза, — безапелляционно заявила она, — Я тебе говорила, что у меня есть теория. Я заметила, что люди, особенно мужчины, становятся раздражительнее от голода.