Шрифт:
21
Теперь не голод был, а ужас жажды. Гнилою кучей тяжких темных тел Набит был, как котел, колодец каждый И мглой зеленой по утрам блестел. К ним все же притекали мириады, Чтобы залить огонь горячих мук Гниющей влагой мерзостной услады; Без мыслей, без стыда они вокруг Толклись, нагие, возрастов различных, В багровых язвах, в ранах необычных. 22
Теперь была не жажда, дикий бред, Пред многими везде их образ тощий Шел рядом, от него спасенья нет, — Двойник упорный, полный тайной мощи, — И убивали жалкие себя, Чтобы уйти от привиденья сразу; Иные ж гибли, но, других губя, Распространяли радостно заразу; Иные рвали волосы, крича: "Мы дождались небесного меча!" 23
Порой живой был спрятан между мертвых. На площади, где водоем большой, Средь трупов, пирамидой распростертых, Крошившихся и принимавших зной, Был слышен вздох задавленный, о жизни; И было странно видеть красоту. Лежащую на этой гнусной тризне, Как бы во сне хранящую — мечту; Под золотом волос, как изваянье, Иной был в смерти — вне ее влиянья. 24
В дворец Тирана Голод не входил, — Он пировал с покорною толпою Ханжей и стражей. Призрак их щадил, И не было Нужды: не так с Чумою, На все она свою роняет тень. Дай Голоду поесть, и он смеется, Проходит мимо, как минувший день; Но Волк-Чума за много миль несется, Крылат и жаден, вечно сам не свой, Не будет сыт он жалкой требухой. 25
Так на пиру в дворце, средь безрассудства, Закованный в блестящую броню Или полураздетый для распутства, Вдруг преданный заразному огню, Смолкал на полуслове воин сильный, — Ночь новая в его входила взор, Вниз головой он падал в мрак могильный, Или сидел, застыв, глядя в упор, Иль выкликал, в припадке исступленья, Провидец ада, тьмы и угнетенья. 26
Смутились и Владыки, и Жрецы; Они в своих обманах были смелы, И вот, по недосмотру, их стрельцы Спустили в них же гибельные стрелы: Приюта нет, а смерть идет, близка, И провожатый был слепец слепому; И шли, и шли по улицам войска, По направленью к Капищу большому, И каждый в той процессии слепой Напрасно умоляет Идол свой. 27
Они кричали: "Боже, мы надменно Презрели поклонение тебе, Мы думали, что будем неизменно, Смеясь, противоборствовать судьбе: Но мы теперь полны стыдом и страхом, Будь милостив, о, мощный Царь Небес, Мы прах, и мы хотим смешаться с прахом, Дерзнули мы не знать твоих чудес, Но отпусти нам наши прегрешенья, Твоим рабам не дай уничтоженья. 28
Всесильный Бог, лишь ты имеешь власть. Кто те, что пред тобою будут смелы? Коль ты кого задумаешь проклясть, Кто сдержит наказующие стрелы? Кто сдержит ток нарывного дождя? Будь милосерд в своей победной силе! Твоих врагов, как пашню, бороздя, В один алтарь мы Землю превратили, Мы Небо храмом сделали твоим, Где кровью дерзновенных был ты чтим. 29
Низлив на этот Город нечестивый Ток мщенья, ныне гнев свой отзови. Клянемся мы тобой, что мир строптивый, Покорные, потопим мы в крови, Лишь только дай свое соизволенье Дружине умоляющей твоей, Мы приготовим страшные мученья, Ад дьяволов и медленных огней Для дерзких, что искупят долгим стоном Насмешку над святым твоим законом". 30
Они так чтили, бледные, дрожа, Огромный призрак собственного сердца, Как бы завесу, с трепетом держа Пред каждым чуждым светом иноверца; Из Храма вышли; между тем Чума То одного сражала, то другого, Внезапная в глазах вставала тьма, Исполненная ужаса немого, И смута овладела всей толпой, Был прославляем каждым бог иной. 31
Ормузд, и Моисей, и Фо, и Брама, И Заратустра, Будда, Магомет, Пред зданием оставленного храма Возник имен, паролей дикий бред; Вздевая руки, каждый исступленный Кричал: "Наш Бог есть Бог, и только он!" И бой уж надвигался, разъяренный, Вдруг каждый точно льдом был охлажден: Раздался голос, жуткий, как шипенье, Под клобуком возникло привиденье. 32
То был ревнивый Иберийский жрец, От запада привел он легионы, В его словах — расплавленный свинец, Удел неверных — пытки, казнь и стоны; Он был зловещим даже для друзей, Притворство жило в нем и вместе злоба, Как узел двух сплетенных тесно змей, Как двойня под одною крышкой гроба; Был враг ему — кто быть иным посмел, Страшась Небес, он людям мстить хотел. 33
Но более всего он ненавидел Свет мудрости и вольного ума. Уж он, дрожа, в воображенье видел, Что Идола его разъята тьма; В Европе уже искрилось веселье, В предчувствии, что кончен сумрак снов, И много жертв, в одной с убийцей келье, Узнали гнет колодок и оков, И видели, что дети их ханжами Захвачены и быть должны рабами. 34
В Европе он не смел карать огнем Или мечом неверных, только пытки Мог назначать законным он путем, Но у закона слишком длинны свитки. И вот, на время — в мире, был он там, Где Бог его презреньем беспредельным Был окружен: он ждал, чтобы Ислам Возник как бич врагам его смертельным; Страх Неба тлел в нем вечно, как очаг, И был он людям — нетерпимый враг.