Шрифт:
17
И это смерть? Костер исчез от глаз, Нет Деспота, Чумы, толпы несчетной; Огонь, что был так яростен, погас; Я слышал звуки песни беззаботной, Подобной тем, что в юности поют, Когда нежна любовь с отрадой цельной, И ласки для души — живой приют; Она росла усладой колыбельной, Она плыла, меняясь каждый миг, И дух ее к моей душе приник. 18
Я был разбужен ласковой рукою, Коснувшейся меня; передо мной Сидела Цитна: светлою водою Блистал затон, манивший глубиной; На берегу, в сияниях приветных, Росли, склоняясь, нежные цветы, Был странен лик коронок звездоцветных, Безвестные деревья с высоты Глядели вглубь, цветы их, нежно-юны, В зеркальной влаге были точно луны. 19
Кругом вздымался склон зеленых гор, С пещерами, с душистыми лесами, Идущими в блистательный простор; Там, где вода встречалась с берегами, Лесное эхо с откликами струй Вело переговоры; из расщелин Волна стремила влажный поцелуй В мир трав, который ласков был и зелен, И возникала меж холмов река, Быстра, стрелообразна, глубока. 20
Меж тем как мы глядели с изумленьем, Приблизилась воздушная ладья, Она плыла, влекомая теченьем, И ветер пел, волну под ней струя; Ребенок с серебристыми крылами На ней сидел и так прекрасен был, Что тень, как от созвездий, над волнами Ронял он с этих нежно-томных крыл; И, ветру подчиняясь, эти крылья Бег лодки направляли без усилья. 21
Была из перламутра та ладья, Она плыла, внутри лучом играя: И были заостренными края, Она была — как будто молодая Луна, когда, превыше темных гор, Над соснами горит поток заката, Но багрянец и золотой узор Бледнеют, даль земная мглой объята, И грань Земли приемлет поздний свет, Отлив лучей отхлынул, солнца нет. 22
Ладья у наших ног остановилась, И Цитна повернулася ко мне, Сиянье слез в ее глазах светилось, Восторг внезапный был в их глубине; "Так это Рай, — она сказала нежно, — Не сон, мы — вместе, здесь передо мной Мое дитя, и счастие безбрежно; Когда моей измученной душой Безумие владело, как могила, Ко мне малютка эта приходила". 23
К пленительному Призраку она С рыданьем упоения прильнула, Нежней, чем этот нежный образ Сна, Ее земная красота блеснула, И чудилось, что воздух задрожал И заалел от светлого блаженства, Согрелся и теплом ее дышал; Вся — нега, вся — виденье совершенства, Она дитя волной своих волос Закрыла, сердце с сердцем здесь сошлось. 24
Тогда тот Серафим голубоглазый Заговорил, приблизившись ко мне, И искрились в его зрачках алмазы: "Я вся была как будто бы во сне С тех пор, когда мы встретились впервые; Меня очаровав мечтой своей, Ты дал узнать мне грезы золотые, Твой образ я соединяла с ней; И встретились в блаженный миг мы снова, Изъяты от страдания земного. 25
Когда зажгли костер, мечта моя Исчезла и, поддавшися бессилью, В бесчувствии упала наземь я, Мой смутный взор закрылся серой пылью, Мой ум блуждал; вдруг, яркий, точно день, Передо мною Лик Чумы промчался, Дохнул, и вот меня коснулась тень, И шепот, мне почудилось, раздался: "Спеши к ним, ждут они, окончен мрак!" И грудь моя прияла смертный знак. 26
И стало мне легко — я умирала. Я видела дымящийся костер, Зола седая кучею лежала, И черный дым, заполнивший простор, Еще висел у шпилей и на башнях; Молчали отупевшие войска, Забывши о своих мечтах вчерашних, В сердцах была глубокая тоска, Исполнилось заветное желанье, И пустота сменила ожиданье. 27
Вид пыток был как миг бегущих снов, И налегло жестокое молчанье; Тогда один восстал среди рядов И молвил: "Ток времен, без колебанья, Течет вперед, мы — на его краю, Они же к мирным отошли пределам, Где тихо смерть струит реку свою. И что же, вы своим довольны делом? Погибли те, кем жизни душный сон Мог быть в виденье счастья превращен. 28
Они погибли так, как погибали Великие — великих прошлых дней; Убийцы их узнают гнет печали, И много слез прольется из очей Лишь потому, что вам скорбеть придется О тех, чьей жизнью был украшен мир, Чей яркий светоч больше не вернется; Но, если неземной их взял эфир, В том мудрость есть для тех, что горько знают, — Жизнь — смерть, когда такие умирают. 29
Теперь бояться нечего Чумы. От нас должны исчезнуть страхи Ада, Освободились от неверных мы, Их казнь в огне была для вас услада; Но горестно вернетесь вы домой, Несчастные и робкие, как дети, И этот час забросит отблеск свой В немую бездну будущих столетий; И эту ночь, в которой все мертво, Навеки озарит огонь его. 30
Что до меня, мне этот мир холодный Стал тесен, как уродливая клеть. Узнайте же, как может благородный Республиканец смело умереть, — И детям расскажите". — Тут, нежданно, Себе кинжалом сердце он пронзил; В моем уме все сделалось туманно, И смерть меня совсем лишила сил, Но все же гул толпы сказал мне ясно. Что новый свет возник в ней полновластно.