Проходили годы. Подернулась дымкой прожитых лет, ушла в прошлое смерть несчастной Тинки. Бабушка давно умерла, ее лицо и голос стали забываться, но Полудница не выходила у Лизаветы из головы.

Как-то она услышала или прочла, что полдень, когда солнце стоит прямо над головой, – это время торжества света, потому что все предметы в этот момент перестают отбрасывать тени. Но Лизавета знала: в действительности тени никуда не исчезают, не пропадают, они все равно есть, просто их не видать. Невидимые, неразличимые, они подбираются к тебе, подползают – и внезапно вырастают, заслонив собой свет. Как Полудница, которая тогда, на лугу, добралась до Тинки.

Выйдя из переходного возраста, повзрослев, Лизавета запретила себе думать об этом, вспоминать тот летний день и встречу с демоницей. Не убеждала себя, что ей померещилось (знала, что это бесполезно), просто гнала от себя воспоминания. Не думала, не размышляла на эту тему. Постепенно Полудница переместилась на окраину сознания, туда, куда уходят детские страхи, когда мы вырастаем.

Но теперь, в ту минуту, когда Лизавета сидела на пляже, рядом были люди, а на противоположном берегу озера строился современный поселок, Полудница догнала ее.

Она была не такого колоссально высокого роста, как на лугу. Возможно, дело просто в том, что тогда Лизавета была ребенком, восприятие другое. В остальном Полудница была все та же: длинные костистые руки, одна из которых сжимала серп; череп, увенчанный венцом полевых цветов, длинный язык меж оскаленных зубов, полуистлевшие грязно-белые тряпки, сквозь которые виднелось иссохшее, мертвое тело.

Лизавета не могла двинуться с места, придавленная к земле тяжелым небом, как и много лет назад. Потоки света, проливающиеся дождем, мешали дышать, жар исходил отовсюду, и ей казалось, что легкие плавятся, волосы выгорают, кожа сморщивается, чтобы стать такой же, как у кошмарной твари, что шла по берегу.

Мир казался искаженным, чужим, звуки – плеск воды, смех, разговоры, ветер, перебирающий листья, словно струны, рев строительной техники на другом берегу – стихли, пропали. Не было больше времени, и люди повисли в бесконечной пустоте, запутались и застыли, как мухи в янтаре.

Полудница шла, тяжело загребая ногами, будто идти ей было трудно, и Лизавета ждала ее приближения с отчаянием обреченного: лежала, не могла встать, чтобы убежать; не могла крикнуть, чтобы предупредить других.

А другие… Странно, но никто не видел демоницу. Не оборачивались, не вопили от ужаса, не выпучивали глаза, не пытались убежать. Возможно, они не могли пошевелиться, как сама Лизавета?

Нет, не похоже. Причина в другом.

«Только я вижу ее. Потому что однажды мы встретились, и она меня не забыла», – немного отстраненно подумала Лизавета.

Дальше произошло странное.

Лизавета приготовилась к тому, что Полудница подойдет к ней, однако та повернула голову вправо и поглядела на резвящегося в воде кудрявого малыша. Его мать разморило на солнышке, и теперь она лежала на спине, прикрыв лицо полотенцем, выпустив-таки из загорелых рук телефон.

Демоница развернулась всем корпусом и зашаркала к ним.

Лизавета почувствовала, что снова может двигаться. То ли Полудница больше не смотрела на нее, то ли еще что случилось, но стало легче дышать, окружающий мир сделался привычным, полным воздуха, звуков, красок.

«Полдень миновал, тени появились, время опять ведет отсчет», – пришло Лизавете в голову, а следом пришла мысль, что и Полуднице стоило бы убраться туда, откуда она явилась.

Только у той были другие планы.

Она подобралась к безмятежно играющему в воде ребенку. Его мать по-прежнему дремала. Старичок неподалеку от них поправил панаму, встал с раскладного стульчика, на котором сидел, сложил его и пошел прочь, не замечая жуткой твари у воды.

Компания детей и женщин была чуть дальше, они тоже не обращали внимания на Полудницу. Никто не видел, как та занесла руку над головой мальчика. Серп сверкнул на солнце смертоносной улыбкой.

– Нет! – завопила Лизавета. – Отойди от него!

Уходящий с берега старичок обернулся, осуждающе поглядел на нее и побрел дальше. Молодая мамаша не шелохнулась. Дети и их сопровождающие то ли не услышали, то ли не поняли.

Счет шел на секунды. Только теперь время, которое еще недавно еле двигалось, полетело вскачь. На глазах у Лизаветы серп опускался на макушку ребенка, касался пушистых волос…

«Она снесет ему голову!»

Но произошло другое. Малыш повалился на бок, забарахтался и ушел под воду, стал тонуть. Он сидел возле берега, тут было мелко: если бы ребенок встал, уровень воды, вероятно, дошел бы ему до колен. Но мальчик упал и не мог встать, и озерная гладь, плотная, словно зеркальная, смыкалась над ним.

Малыш не кричал, не звал, не плакал. Лизавета читала, что именно так люди и тонут. Только в кино утопающие активно призывают на помощь, в жизни же чаще всего они настолько растеряны, дезориентированы, что сил им хватает только на то, чтобы пытаться сопротивляться силе воды.