– Ты же понимаешь, как это звучит. Ваши рассказы, вещи, что вам чудятся…

– Они не чудятся, – возразила Катя.

Зинаида устало посмотрела на девочку.

– Теперь-то я понимаю, что нет. Когда от вас услышала. Не выдумаешь это, да и не знали вы ничего про Василия. А тогда…. – Она посмотрела в окно, помассировала виски. – Как, скажите мне, в такое можно было верить?

Ребята ждали, не перебивали, и Зинаида сумела собраться, рассказать о том, о чем никому не говорила многие годы. Родители знали, но ведь их давно нет.

– Вася суматошный был, непоседа, не сиделось ему на месте. Ты в него такая любопытная. Была бы моя воля, я бы ему запретила туда ходить, но взрослому мужику как запретишь? Он не из наших краев, поначалу и не знал про В-26, а как узнал, его не удержать было. Втемяшил себе, что надо сходить в тот поселок, – и сходил. Не спрашивайте, что там с ним было, он мне никогда не говорил. Один раз я спросила, вроде как в шутку, видел, мол, призраков? А Вася глянул на меня, думала, ударит: глаза бешеные сделались. Не ударил, конечно, промолчал и отвернулся. Это на следующий день, как он вернулся, было. А после мне уж не до шуток стало.

… Вначале Зинаида ничего особенного не замечала. Разве что Василий стал задумчивее, притих, но это она приписала чувству вины: отговаривала ведь мужа, и родители были против затеи наведаться в заброшенное место.

Но потом у мужа начались кошмары. Прежде всегда спал крепко, Катины ночные концерты не могли его разбудить, а теперь Вася то и дело вскрикивал и бормотал во сне, просыпался среди ночи с воплями, не давая Зинаиде выспаться.

Однажды ночью она увидела, что муж сидит в постели, подтянув колени к груди, и смотрит в угол комнаты. Луна светила ярко, Зинаида четко видела Васю. А еще чувствовала, что мужа бьет дрожь, словно у него лихорадка.

– Вась, что ты? – шепотом спросила она. – Не заболел?

Он повернулся к жене и еле слышно сказал, проигнорировав вопрос:

– Ты его видишь?

В голосе мужа звучал беспримесный ужас, и Зинаида испугалась – нет, не того, на что смотрел Василий (там и смотреть не на что, угол комнаты был пуст), но того, что он повредился рассудком.

– Васенька, ничего нет, – успокаивающе произнесла она, – это просто сон. Тебе приснилось что-то.

Он рассмеялся, и Зинаида перепугалась еще сильнее. Сухой и отрывистый, как собачье тявканье, смех ясно говорил: ты не видишь, но я-то вижу и принимаю свои видения всерьез.

Наутро они не заговаривали об этом, но с той поры спать Василий перестал. По крайней мере, в спальне, с женой. Начал сторониться и ее, и дочки, в которой души не чаял. Обычно играл с Катей, разговаривал, а теперь, стоило ей подойти, отсылал прочь.

Ночи напролет Вася просиживал на кухне, дымил сигарету за сигаретой, иногда и водку пил. Пару раз поутру Зинаида заставала его столом: он спал, положив голову на согнутые в локтях руки, рядом стояла ощетинившаяся окурками пепельница. Теща и тесть ворчали, что «всю кухню провонял», Зинаида пыталась расспрашивать, что происходит, но все было бесполезно. Муж не отвечал на вопросы.

Василий мало ел, сильно похудел, высох, словно его точила неизвестная хворь. На работу не ходил, взял дни за свой счет. Вместо этого ежедневно ездил куда-то, как сказал жене, узнать кое-что. Что узнать? О чем? Увенчивались ли поиски успехом? Василий не говорил, отмалчивался.

Минуло две недели. Лучше не становилось, только хуже. Василий замыкался в себе, отказывался обсуждать свое состояние, огрызался в ответ на расспросы. Взял привычку озираться, точно ожидая нападения. Часто смотрел не пойми на что, напоминая в эти моменты кота, который нет-нет да уставится в стену, глядя на невидимое человеческому взору.

Бормотал себе под нос, прислушивался, спорил сам с собой, зашторивал окна и делал еще массу непонятных, нелогичных вещей, все более становясь похожим на помешанного.

– Когда это кончится? – в сердцах воскликнула однажды Зинаида и потом долгое время корила себя за этот вопрос.

– Думаю, скоро, – ответил Василий. – Скоро.

Обстоятельно ответил, будто тщательно все обдумав.

Все и впрямь кончилось – и кончилось вскоре, через два дня, когда Василий ушел в сарай, закрылся там и свел счеты с жизнью.

Но перед этим они с Зинаидой все-таки поговорили, пусть она ничего и не поняла толком из этого разговора.

– Родителей не было дома, они ушли к соседям. На крестины. Катюшу с собой взяли, так что мы с Васей остались одни, – рассказывала Зинаида дочери и племяннику.

Глаза у нее были грустные, и Роман подумал, что она часто спрашивала себя, мог ли давний разговор что-то изменить. Могла ли она сказать нечто такое, что заставило бы мужа отказаться от намерения убить себя? Но подобные вопросы обречены оставаться без ответов.