И в самом конце, когда список закончится, закончусь и я.

Ведь потеря смысла жизни – это…

Доктор Аурелия Баррон сидела напротив Дональда Рихтера в специально принесенном персоналом удобном кресле и молчала. Молчал и Дональд. Они были знакомы давно, их связывали деловые отношения, но другого специалиста, подобного ей, в городе не нашлось. А разовый диалог – еще не терапия, так что правилами кодекса психоаналитиков можно поступиться ради конечной цели.

Игра в гляделки продолжалась минут пятнадцать. За это время они обменялись приветствиями, и все. Аурелия не задавала темпа разговора, Дональд не спешил говорить. Но и глаз не отводил, будто искал ответы в ее непроницаемом лице, чтобы понять, какую эмоцию демонстрировать. Рихтер сложный человек, глубоко травмированный и несчастный, завязанный на поведении других. Он не всегда мог справиться с внутренним хаосом, поэтому от внешнего мира требовал безупречности. В идеальности, даже мертвой, он чувствовал себя в безопасности. Но сейчас слишком многое пошло не так. Хаос вырвался наружу, лишив его почвы под ногами.

Мог ли он покончить с собой? Безусловно. При одном условии: если кто-то его подтолкнул. Не обстоятельства, а кто-то. Как и кто мог заложить в этого человека программу на самоуничтожение, доктор Баррон-Карлин не знала. Но это и не ее работа – гадать. Ее задача – наблюдать. И то, что она видела, вполне укладывалось в клиническую картину депрессии, задушенной долгом и социальными масками.

Погружение в транс – своеобразная магия. Звуки, движения, фиксация на определенном объекте. Сейчас ей не нужны были дешевые атрибуты из фильмов. Поймав взгляд Дональда, она уже им управляла. Аурелия заговорила, погружая его в состояние между сном и явью, а Рихтер был не против. За минувшие пятнадцать минут он расслабился и достаточно свыкся как с ее присутствием, так и с тем, что им предстояло пройти. Интересно, что именно сказал ему Грин?

Агент сделал часть работы. У него есть талант.

Нужно было вернуться в тот момент, когда Дональд принял решение покинуть концерт, и шаг за шагом воссоздать весь его вечер, параллельно ища поставленные другим гипнотизером заплатки, если они имеются.

– Где вы, Дональд?

– В клубе. Моя дочь выделывается на сцене.

– Что вы чувствуете?

– Я злюсь. – Его голос стал глухим.

– Это точно злость? Что вы на самом деле чувствуете?

Короткая пауза.

– Злюсь. Потому что не понимаю. Мне больно. Я чувствую, как рушится мир. Когда она приняла решение продать бизнес, я сделал вид, что согласился. Но смог сберечь актив через подставных лиц и компании. Уилл помог. Скрывал, конечно, но скупил половину акций. Поистине мой сын. Но Тео? Я бессилен против ее желания стать публичной шлюхой.

Только колоссальный опыт и профессионализм позволили Аурелии удержать транс и сдержать свои эмоции.

– Почему вы считаете, что карьера певицы – это то же самое, что продажа тела?

– Она продает эмоции за деньги.

– А в бизнесе она обменивала время и мозги на деньги. Так что не так?

– Это… это позор.

– Позор в том, что дочь талантливее всех в вашей семье?

По лицу Дональда скользнула тень, точеные черты исказила мука, но он взял себя в руки.

– Ее мать всегда мечтала петь. Но отказалась от карьеры ради брака со мной. Я не думал, что Теодора решит пойти по ее стопам.

– То есть вы злитесь не на нее, а на себя? За то, что запретили любимой женщине реализоваться так, как она хотела?

Он замолчал. Лишь транс позволял ему говорить почти спокойно, выдержанно. Но интерпретация Аурелии ударила в цель, и Дональду понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы прийти в себя. Ох, и почему сильные мужчины чураются психологов? Было бы намного проще, такие вещи осознаются в терапии, пусть и не сразу.

– Наверное.

– Вы покинули концерт? – продолжала она.

– Да. Элла говорила, что не стоит делать поспешных шагов, что нужно дать Тео шанс, но я был слишком взбешен, чтобы прислушаться.

– Что сделала Элла?

– Встала и пошла за мной.

– Вы разговаривали?

– Не помню. Я шел к машине. Велел водителю свалить, сам сел за руль.

– Часто вы так делаете?

– Что? Вожу машину? Я люблю водить машину, я все контролирую. Мне нравится это чувство, когда твое действие мгновенно отражается в реальности.

– Часто вы отсылаете водителя?

Дональд завис. Его лицо приняло удивленное выражение, как будто она спросила какую-то чушь. Аурелия напряглась. На первый взгляд тут не заметно подставы, но что-то явно не так. Он не может лгать под гипнозом. Или может? Или лжет не он, а заложенная программа? Но что такого важного пытаются замаскировать?

– Вполне, – наконец ответил он, как будто разобравшись с внутренними противоречиями. – Я часто сажусь за руль, если злой. Мы уехали.

– «Мы»?

– Я позвал Эллу с собой. Люблю ее. Хотел провести рядом еще немного времени, хотя знал, что она поедет домой, мы договорились об этом изначально. Я высадил ее в центре, чтобы она могла вызвать такси. И через несколько минут мне позвонили. Сообщили, что Билл разбился на автобане. Потом не помню. Кажется, я доехал до особняка. Выгнал управляющего. Поднялся к себе. В тот момент мне казалось, что предчувствие близкого конца – это единственное «настоящее», которому стоит доверять. В последний год я чувствовал, как теряю контроль. Сначала Билл связался с какой-то наркоманкой. Взятками и угрозами удалось ее от него отвадить. Потом у него появилась модель – тут я возражать не стал, модель-шлюха лучше нищебродки-наркоманки. А потом Тео решила продать бизнес – и я даже с ней не поговорил. Мои дети совершали самые ужасные ошибки, и я снова оказался совершенно бессилен. А поделиться происходящим мог только с Эллой. Но у нее никогда не было детей, какой из нее советчик.