Спустя неделю. Июнь 1927 года. Тайга в окрестностях Ванавары

Надана шла медленно, размеренно, покачиваясь из стороны в сторону. Тропа под её ногами то появлялась, то исчезала, но ей было всё равно. Она падала, лежала без движения, смотрела в тусклое, подёрнутое дымкой небо, удивлялась: «Где же солнце?» Потом вставала и снова шагала вперёд. Она не видела дороги, не узнавала знакомые места, и только ноги, словно повинуясь чужой воле, перемещали её измученное тело в пространстве.

Не было ни боли, ни страха. Лишь пустота. Серая, безжизненная, обволакивающая, как туман, как дым затухающего костра. В ней таяли воспоминания и мысли. Почему она здесь? Куда идёт? Лишь желание выжить вело её куда-то вперёд.

Ночь сменяла день. Когда силы заканчивались, Надана садилась, прислонившись спиной к широкому стволу сосны или лиственницы и закрывала глаза. Она думала: придёт зверь, съест её, и она станет кучкой обглоданных костей, которые сначала пропечёт солнце, потом умоют дожди, но они долго-долго будут белеть под деревом, пока не превратятся в прах, и никто не узнает, что сделалось с Наданой.

Она даже хотела этого. Но зверь не догнал её, прошёл мимо, словно она была хуже падали. Она и была хуже падали. Растерзанная, с отпечатком смерти на обратной стороне глаз. Случилось то, чего она никогда не забудет.

Но наступал новый день, Надана поднималась, едва разгибая затёкшие конечности и шла дальше. Скоро она услышала мягкое журчание, пошла на звук и оказалась у ручья. Упала на колени, уткнулась лицом в воду и начала жадно лакать, как собака. Ничего вкуснее она в жизни не пила. Потом умыла глаза, щёки, губы, соскребла с рук кровь, впитавшуюся в кожу крепче ольхового настоя, которым красят оленьи шкуры, и очнулась от морока.

Она жива.

Чудовище не тронуло её, но те люче, которых она привела к чёрному камню, умерли в страшных муках. Их крики до сих пор стояли у неё в ушах. И смачное, довольное чавканье, с которым болото пожирало останки изувеченных тел.

К полудню она вышла к фактории Ванавара, и озираясь вокруг, словно впервые видела чёрные избы и мирно пасущихся в загоне оленей, поняла: дед Юргин ушёл к предкам. Она осталась одна на всей земле.

***

– Вот, держи. Я продала твоих оленей. Тут не всё, конечно. Кое-что пришлось отдать Иванку, он подсобил с похоронами. – Варвара, грузная, суровая, хоть и ещё молодая баба, протянула ей рубли. Надана не глядя сжала непривычные бумажки в кулаке.

– А как?..

– По вашим обычаям. Покажу где. Пей чай-то.

В комнате, где жила и принимала больных Варвара, пахло травами и сдобным тестом. Несмотря на свой неласковый вид, женщиной она была доброй и нежадной. В помощи никому не отказывала. Вот бы остаться тут навсегда. Сидеть вот так, глядя в окошко, дышать теплом, знать, что рядом кто-то есть.

– Чой-то ты совсем как неживая. Чего делать теперь будешь?

Надана посмотрела на Варвару. Делать? Ей нет места ни в тайге, ни в фактории. Нужно уходить. Но куда? И с кем?

– Спасибо. Мне в город бы надо. Чем дальше, тем лучше. Есть же кто поедет отсюда на днях?

– Ох, девонька… Я разузнаю. Оставайся пока. К деду сходи. А там видно будет.

Надана кивнула. Хотела снова поблагодарить, но холод сковал грудь, не давая ни вдохнуть, ни пошевелиться. Так страшно ей не было даже в тот миг, когда зверь вырвался из чащи и на её глазах растерзал двоих здоровых мужиков. Без сил прикрыв глаза, она решила: «Теперь или пропаду, или начну жить заново».

Варвара вышла из дома, скрипнув тяжёлой дверью, а Надана осталась сидеть в немом оцепенении, чувствуя, как боги перекидывают её судьбу из рук в руки, словно играют в снежки, и хохочут, хохочут как нашкодившие дети.

Глава 6. Самая старая женщина

Июль 1927 года. Красноярск

Надана не понимала, что происходит. Было то светло, то темно, то тепло, то холодно. А внутри неё остывал крошечный огонёк. Ещё немного, и он погаснет, а с ним и жизнь.

Шло время. Порой казалось, что смерть придёт раньше, чем на небе появится луна, порой – что ночь сменяет день слишком быстро. Надана забыла всё, чему учил её дед Юргин, но теперь, оторвавшись от родных мест, как лист осины отрывается от ветки по осени и падает на землю, чтобы перепреть до весны, удобрить землю и стать чем-то другим, она должна всё вспомнить и всё узнать. Если, конечно, выживет, если доедет.

– П-р-р-р! – Телега качнулась и, скрипя колёсами, остановилась. – Вот и Енисей-батюшка!

Надана подняла упавшую на грудь голову и посмотрела вдаль. Перед глазами всё плыло, единственное, что она различила, – бесконечный простор. Столько света, воды и воздуха она никогда не видела. Над рекой поднимался вечерний туман, и сумерки были знакомо сизыми, но больше она ничего не узнавала. Совсем не похоже на Ванавару. Так много домов, труб, дыма. Столько запахов. Людей. Неужели ей – туда? Что же она будет там делать совсем одна? В груди болезненно жгло, голова кружилась, а ноги и руки заледенели.