– Я ничего не слышал. Но знаешь… – отдышавшись, ответил Рома. – Бывают оптические иллюзии. Например, оазисы в пустыне или мокрый асфальт на дороге… А бывают слуховые иллюзии.

– Хочешь сказать, что у меня глюки?

– Нет, не глюки. Скорее искажение восприятия. Сильно сомневаюсь, что здесь мог кричать человек, а вот птица или животное – легко.

– И много птиц, орущих как человек при смерти, ты знаешь?

– Хорошо. Я открою тебе правду.

Рома вдруг стал серьёзным и с опаской взглянул в сторону долины.

– Это мог быть, – он понизил голос и стал говорить почти шёпотом, – один из пропавших шахтёров с прииска «Хрустальный». Там много лет назад добывали под присмотром военных редкий минерал – исландский шпат и другие уникальные кристаллы. А потом жилу затопила вода, людей вывезли, посёлок и прииск остались заброшенными, и тайга, зная своё дело, начала поглощать остатки былого. Но говорят… на этом прииске бесследно исчезали рабочие и геологи. Кто знает, куда ведут подземные ходы и что в них спрятано.

Саша не удержалась и прыснула. Злость моментально испарилась. Он обернулась на Мишу и спросила:

– Ты снял, да? Это великолепно! Одна из тех историй, которые я обожаю коллекционировать. Ром, давай, расскажи ещё какую-нибудь страшилку.

***

К обеду оказались на месте. Грубо сколоченные избы и лабаз появились среди сосен и берёз словно из ниоткуда. Саша замедлила шаг. Когда Кулик возводил свою заимку, вокруг не было леса. Здесь стояла мёртвая выжженная тайга. Сейчас, спустя век, природа возродилась, и следы тех событий неизбежно таяли, растворялись, уходили в небытие. Так и должно быть. Жизнь всегда побеждает смерть. Умирание приводит к рождению. Семена приносят плоды. И этот вечный круговорот так же священен, как любая истина.

– Не нравится мне всё это, – пробурчал идущий следом Миша. Он даже не смотрел по сторонам. – Связи нет, камера барахлит, аккум разряжается за час, даже после подзарядки через пауэрбанк. Я боюсь за дрон. У тебя как?

Он был растерян и потому сердился. Хмурил брови и раздражённо тыкал в экран телефона, пытаясь его реанимировать. Когда выходила из строя техника, он переживал, как если бы у него заболел ребёнок.

Саша достала свой телефон. Залезла в галерею, нашла последнюю видеозапись и включила. Склон горы, лиственницы, небо. Ужасный ракурс. Но никакой девочки в кадре не было. «Что ты, конечно, нет, наоборот, я сохраню её. Навсегда», – прозвучал Сашин голос. А потом телефон издал жалобный механический звук, и экран погас.

– Вот чёрт! Мой тоже сел.

Оставался цифровой фотоаппарат, но, если и с ним что-то случится, у неё есть старинный «Кодак». Плёнка тридцать шесть кадров и обычные батарейки. Уж они-то не подведут.

– Миш, послушай. – Она замедлила шаг и коснулась его руки. – Извини, что я сорвалась. Там, у водопада. Но…

– Я тебе нахамил. Ты просто огрызнулась.

– Хорошо, забудем. – Саша слабо улыбнулась. Они всегда быстро и легко мирились. Но прежде чем пойти дальше, сказала: – Я снова чувствую себя очень странно. Как будто… Не знаю, как объяснить, чтобы было понятно… Как будто из одной реальности на несколько мгновений перемещаюсь в другую.

Миша прищурился, явно желая напомнить ей, кто из них материалист, а кто мистик. Но Саша продолжила:

– Самое страшное, что я не всегда сразу понимаю, какая из реальностей настоящая.

Он приобнял её, и через тонкую ткань футболки на груди она почувствовала тепло его тела, знакомый запах арбузного мыла, мерное сердцебиение. Стало спокойно и уютно. Возможно, если она будет держаться рядом, с ней не случится ничего плохого.

– Просто будь рядом, – сказал Миша, будто прочитав её мысли.

Глава 9. Пень лиственницы

29 декабря 1942 года. Красноярск

Он мёрз и злился. Злился и мёрз. Тонкое колючее одеяло не спасало от холода, а топили последний месяц совсем плохо. Изо рта шёл пар, белёсым облачком тая в ночной темноте. Петя крутился с боку на бок, пытаясь унять клокочущий между рёбер гнев и заодно согреться, но ничего не получалось.

Он злился на женщину, которая четырнадцать лет назад февральской ночью выплюнула его из своего чрева, а через сутки сиганула в окно больницы, чтобы не быть матерью – его матерью. Возможно, потом она родила другого ребёнка, кормила его, обнимала, любила. Он никогда не узнает. Но если бы не это, Петя сейчас жил бы в семье, а не в этом холодном, переполненном брошенными детьми и сиротами казённом доме.

На соседней койке закашлял и заворочался Захар. И этот кашель совсем не понравился Пете. Не нужно быть врачом, чтобы понять: эти жуткие звуки, больше похожие на лай, чем на кашель, до добра не доведут. Но если с Захаром случится то же, что с Ленкой, худой, бледной девочкой, которая исчезла из детского дома неделю назад после жестокой горячки, Петя добьётся правды. Он пойдёт к директору, к начальству, дойдёт до самого товарища Сталина, если понадобится. Им нужен уголь, чтобы топить помещение, хлеб, мясо и овощи, чтобы хорошо питаться, антибиотики и антисептики, чтобы не болеть.