– З-заступа, – прилязгнул зубами Никанор, сам, видать, не слыша ничего необычного. – Ты чего?

– Мышь под ноги кинулась, – шепнул Рух, настороженно пялясь во мрак. – Напужался, спасу никакого нет.

Никанор облегченно вздохнул, постаравшись убедить себя, что упыря и правда напугала безобидная мышь.

Двинулись, и траханый невидимка сразу приклеился следом, умело копируя шаркающую походку отца Никанора.

– Заступа, – позвал священник. – Будто кто за нами идет.

– Может, мышь, – злорадно отозвался Бучила. Оттого, что Никанор тоже услышал шаги, на душе полегчало. Значит, еще не окончательно сбрендил, а только наполовину или и вовсе на самую чуть.

– Ага, мышь. – Никанор утробно сглотнул. – Большая, видать.

Рух обернулся: темнота снова дернулась, расплылась и застыла. Никанор, слепо крутящий башкой, был похож на готового разреветься ребенка. Лет пятидесяти, с дубиной и бородой.

– Ты за спину покрестись, – посоветовал Рух и вытащил пистолет. Если в темноте и правда кто-нибудь был, то крест или отгонит, или заставит рыло наглое показать. А тогда, как пить дать, нападет, и Никанору придется несладко. Мученичество за веру, что может быть лучше для слуги Господа нашего, Иисуса Христа?

Никанор, не выпуская Рухова плеча, сунул дубинку под мышку и размашисто перекрестился назад. Бучилины пальцы на рукояти окаменели, он видел, как тьма отхлынула, приоткрыв на миг сгорбленную тощую фигуру с тоненькими лапами до самого пола, длинными волосами и черным пятном вместо лица. Видение длилось меньше удара сердца, фигура расползлась туманными клочьями и без остатка растворилась в подступающей темноте. Налетевший сквозняк принес еле слышимый плачущий вой. Быль или небыль – хер его разберет.

– Помогло? – сипло осведомился Никанор.

– Еще как! – убедительно соврал Рух. – Изгнал тварищу и запечатал обратно в аду. Выберемся из кутерьмы, велю икону с ликом твоим красивым писать. Но креститься за спину продолжай – оно спокойней, когда Иисус задницу бережет.

– Не богохульствуй, – посуровел Никанор.

– Как скажешь, святой отец, Никанор Креститель, всякого говна победитель, – пропел Рух, открыл новую дверь и шагнул в темноту. Под ногой хрустнуло, он скосил глаза и увидел крохотную игрушечную собачку на колесиках. Ну, теперь не совсем на колесиках: раздавленные части раскатились в разные стороны, голова с раззявленной пастью отвалилась, лапы сломались. Неудобненько вышло. Комната была небольшой, сажени три на четыре, пол завален игрушками, посередке детская кроватка с высокими боковинами. Из угла на Руха косо посматривала разукрашенная лошадь-качалка с седлом, сбруей и всем, что положено скакуну. Рядом лежали деревянные шлем, меч и щит. Самого махонького богатыря видно не было, чему Рух не особо и удивился. Чертов дом словно в один час обезлюдел, и к теплому аромату кипящей жизни уже подмешивался едва уловимый смрад разложения.

Из детской попали в длинный коридор, прошли две комнаты, надышались пыли в чулане, потыкались в две запертые двери, и, когда третья оказалась открыта, Рух вошел и сдавленно выматерился. Каким-то засратым чудом они снова оказались в той самой детской. Кроватка, игрушки, раздавленная собачка… Это что, мать твою, лабиринт? От нахлынувшего ужаса подкосились коленки. Деревянный конь мерно раскачивался в углу. Туда-сюда, туда-сюда, и тьма порхала вокруг растрепанной неряшливой гривой. Туда-сюда. Игрушка раскачивалась. В пустой комнате, в пустом доме, сама по себе. Бучила невольно попятился и ткнулся спиной в сопящего позади Никанора. Тьма в детской стала чернее чернил, дохнув прелью и сыростью. А потом Рух услышал:

– Любимый, любименький.

Этот голос Бучила узнал бы из тысячи, из сотни тысяч, из миллиона миллионов гудящих в унисон голосов.

– Это ты? – спросил он темноту, чувствуя, как кружится голова.

– Я, душа моя.

– Этого не может быть, – просипел Рух, борясь с желанием броситься в темноту, схватить тонкий стан, обнять и больше уже не отпускать никогда.

– Может, душа моя, – голос из темноты опьянял. – Настоящая любовь творит чудеса. Столько лет прошло, а ты все еще любишь, и я люблю, родненький. Иди ко мне.

Рух, не в силах сопротивляться, сделал шаг.

– Ты куда? – жалобно спросил Никанор и впился в плечо.

– Пусти, – прохрипел Бучила. Сквозь мутную пелену он понял, что Никанор не слышит манящего голоса. Никанор недостоин услышать… Мысли плясали и прыгали. Не было ничего. Его ждали, все остальное обратилось прахом и утратило смысл. Он не видел, как Никанор, оставшийся один в угрюмой, непроницаемой темноте, неловко закрестился по сторонам.

– Иди ко м… – родной голос осекся, сменившись сдавленным кошачьим шипением. Из темноты пахнуло мокрой псиной и гнилью.

– Это не ты, – сказал Рух, усилием воли сбрасывая с разума липкую пелену.

– Я она, она, – захныкала темнота.

– Покажись.

– Иди ко мне, иди, любименький мой. – В голосе не осталось ничего человеческого, лишь сипение, похожее на шелест прелой листвы.

– Пошла на хер, тварина! – рявкнул Бучила, в голове прояснилось, тело покинула противная слабость. Рядом ворочался и сопел перепуганный Никанор. Перед попом было стыдно. Надо же, победитель чудовищ, лучший Заступа новгородской земли, чуть не попался, как кур в ощип.