– Или зло еще не пришло, – тихонечко обронил Никанор.

– Ну или так. К колдуну вашему заскочили. Говорит, все лучезарно и восхитительно, чуть ли не единорожики веселые по улицам прыгают. А сам вещи собирает и карету готовит к отбытию. Совпадение?

– Значит, собирается все же Живляк? – задумчиво сказал Бахметьев. – А я не верил.

– Сходи посмотри, – предложил Рух. – А потом повидались с попом Евмением, так тот застращал, будто не город у вас, а прибежище Сатаны, и в каждом первом бесы сидят. Аж слюней напустил. Кому верить, я, право, теряюсь. Нутром чую, что-то не так. Что-то в воздухе разлито, злое, голодное, темное. Едва слышно тянет, но все же.

– Ты прав, что-то не так, – после короткой паузы обронил Бахметьев. – Ушерска теперь словно два, первый – родной и знакомый, где известен каждый засратый уголок, а вот второй, признаться, пугает меня. За последнюю неделю четыре убийства, у нас столько за полгода не набирается. Люди звереют, сходят с ума. Много беженцев, у кого что на душе, бог его знает. Бродят по улицам, клянчат пожрать, стучатся в дома. Недавно целая свора баб прибыла, все вроде как не в себе, глазенки пьяные, херню разную про любовь несут. И телега крытая при них, вроде как храм. Я бы всю эту шушеру вычистил за пару часов, но приказа нет. Бургомистра, Петра Востурмина, свалил неясный недуг, пятый день не показывается. От его имени распоряжается жена, Софья. Бумаги выдает им самолично подписанные, уж я разбираюсь. Дело обычное, всякого хворь может взять, но к бургомистру никого не пускают, даже врача. Я – человек в городе не последний, попытался, да получил от ворот поворот под разным предлогом. На подворье у них чужие люди живут, соседи жалуются на странное пение, вонь и крики в ночи. Я на всякий случай людей приставил следить, вроде ничего подозрительного, только личности по темноте непонятные шастают и огонь до рассвета в окнах горит.

– И почему ты нам это рассказываешь? – напрягся Бучила.

– Скоро узнаете. – Бахметьев поднялся из-за стола. – Пройдемся, тут рядом.

В подвале полицейской управы царили холод и сырость. Свет масляной лампы прыгал по кирпичным плесневелым стенам и отражался от низкого, давящего на башку потолка. Хромоногий тюремщик остановился возле кованой решетки, перегородившей коридор, и пропустил их вперед. В темноте крохотной камеры Рух рассмотрел узкие нары с грязным тряпьем, бадейку в углу и перевернутую щербатую миску. Спиной к ним скрючился обнаженный человек с исцарапанной, покрытой свежими ссадинами спиной. Судя по широким бедрам и длинным спутанным волосам, женщина. Тонкая рука дергалась, выводя на стене обломком деревянной ложки знакомый рогатый ромб. Противный скрежет по камню раздражал слух. Шик-шик. Бучила обреченно вздохнул.

– Полина Фомина, – почти шепотом представил Бахметьев. – Любящая мать, примерная жена, богобоязненная и набожная женщина, кормит убогих и обездоленных, славится добротой души и кротостью нрава. Вчера муж ее, Игнат, вернулся домой, поцеловал супругу, отужинал и пошел проведать спящих детей. Обратно вышел седым, обнаружив сыновей шести и десяти лет зарезанными, уложенными в кровати и украшенными цветами и злаками. Полина закатила истерику, плакала и смеялась, совершенно не владея собой. Доставлена для разбирательства как единственная подозреваемая.

– Убила детей? – ужаснулся Никанор.

– Вполне может быть. При обыске под домом нашли нож, завернутый в окровавленный сарафан. Допрос ничего не дал: воет, рычит, несет несусветную чушь.

– С ума сбрендила? – удивился Бучила. – Зарезала детей, уложила в кровати, цветов нарвала, спрятала одежду и нож, с мужем вела себя совершенно естественно, а потом раз, и сломалась. Так не бывает. Если только…

– Если только это уже не она, – закончил Бахметьев за него.

– Одержимая? – с придыханием спросил Никанор.

– Вот вы и скажите.

– А Живляк? – спросил Рух.

– Не пришел, когда звали. Сослался на занятость. Мол, семейные ссоры не по его части. И ведь прав, сукин сын.

– Видел я его занятость, – возразил Рух. – Погодь, хрен с ним, с колдуном, а святошам почему не показали? У вас один Евмений всякую нечисть зрит за версту.

– Рано еще, – поморщился Бахметьев. – Святые отцы больно горячи – город на уши поднимут, начнут бесов искать. Похватают, кто под руку попадет, мне какой с того толк? А если в суматохе крупная рыба уйдет?

– Толково сказываешь для начальника полиции, – согласился Бучила и посмотрел на Никанора. – Попробуешь, отче?

Никанор сосредоточенно молча кивнул.

По знаку Бахметьева тюремщик зазвякал ключами, сыро щелкнул замок, Никанор сделал шаг.

– Осторожно, – предупредил начальник полиции, – дамочка буйная.

– Ничего, с Божьей помощью. – Никанор вошел в камеру. Полина продолжала чертить, оставаясь глуха и слепа. Рух замер в дверях, потеснив Бахметьева и тюремщика, приготовившего толстую палку. На полу среди соломы бурели пятна крови и россыпью валялось нечто мелкое, похожее на осколки птичьих костей.

– Дочь моя, – позвал Никанор и перекрестил голую дрожащую спину. Ничего не произошло. Шик-шик сломанным черенком по стене. Бучила хмыкнул. Неплохое начало, обычно одержимый выдает себя, едва осененный крестом.

– Дочь моя, – повторил Никанор. – Я принес тебе слово Господа нашего, Иисуса Христа.

Рука, в сотый раз очерчивающая ромб, замерла – женщина окаменела, ссутулившись и упершись ладонями в стену. Послышалось сдавленное ворчание, она медленно повернулась, и Никанор непроизвольно шагнул назад. Лицо Полины напоминало страшную маску, на лбу и щеках кровоточили выцарапанные знаки рогатого ромба, символы сбегали на шею, покрывали грудь, живот и бедра до самых колен.