– Ну вот, отче, полежи, отдохни. – Бучила бережно опустил обмякшее тело, сходил за пистолями, перезарядился и шагнул к дубу. Между вспухшими буграми корней, на срезе земли и трухлявого дерева, чернел глинистый зев полуторасаженной норы с обвалившимися краями, выстланный костями и жухлой листвой. Изнутри тянуло падалью и влажным теплом. Прямо над входом темнел вырубленный в толстой коре знак рогатого ромба, развеивая последние сомнения в причастности облуды ко всем творящимся паскудным делам.

В это же время

– Эй, юродивая, лови!

Липкий ком свистнул через улицу и ударил Анне ниже лопаток. Попадание встретили радостными воплями и разбойничьим свистом. Ватага чумазых парнишек бесновалась в проулке, осыпая Анну градом снарядов, слепленных из грязи, навоза и сгнившей соломы. Она добродушно улыбнулась детишкам и втянула голову в плечи. Если пытаться совестить или ругать, только накличешь беды.

– Вали отсюда, змея! Ужо попадешься!

Поток бурых комьев иссяк, забава быстро наскучила, Анна осторожно пробиралась по обочине, стараясь держаться вплотную к заборам. С другой стороны дощатой ограды рвалась и металась громадная псина. Неосторожный шаг в сторону, и нога по колено увязнет в разбухшей грязи. Самой не выбраться, сиди и жди добрых людей. А где они, люди-то добрые? Дождина, ливший две недели напропалую, сегодня унялся, с утра даже солнышко краешком проглянуло, но уже к полудню снова исчезло под тяжелой пеленой пепельных туч. Дни для Анны слились в бешено летящую разудалую карусель: яркие, веселые, пьяные, полные забытых наслаждений и новых надежд. Прошлое стерлось из памяти, развеялось на ветру. Забылись обиды и горечи, забылись слезы и однообразный изматывающий душу и старящий тело опостылевший труд. Великая Мать принимала несчастных и обездоленных, щедро даря радость и долгожданный покой. С тех пор как покинули Луневку, паства богини росла неудержимо и быстро. Теперь в огромном доме-храме, посреди встреченного на пути городка, проживало больше сотни женщин возрастом от крикливых младенцев до древних старух. Дети Матери, так отныне они называли себя. Всеблагая не знала различий, и каждая была равна перед ней, достаточно было поклоняться владычице и отринуть ложных богов. Все остальное тонуло в любви.

Анна улыбалась, вспоминая, как волокли телегу с Матерью через деревни и села; навстречу выходили бабы, срывали одежду, украшали себя венками из полевых цветов, бусами и цветастыми лентами и присоединялись к процессии, обнаженные, гордые, пьяные от счастья и вожделения. Шли с песнями и танцевали без удержу, к вечеру останавливались на опушках, разжигали костры и ночь напролет славили Мать, сгорая без остатка в горячем пламени любовных утех. С рассветом запрягались в телегу и шли дальше, не ведая ни тоски, ни усталости. Анне хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась, век бы так идти и идти, упиваясь свободой и радостью. Причастностью к чему-то неизмеримо большему, чем написанная на роду бабья доля.

Но любая дорога рано или поздно приходит к концу или остановке на длинном пути. Для растущей свиты Великой Матери остановкой стал городишко Ушерск. Мать загодя приказала покрыть телегу охапками полыни, зверобоя и дикой мяты, надежно приглушив колдовство. В город прошли безо всяких проблем. Стоило возу с Матерью остановиться возле дома местного бургомистра, как его жена выползла встречать на коленях, отдав Детям и терем, и двор. Мать повелела набираться сил и ширить число верующих, готовиться к походу в большие города – Ладогу, Новгород, Псков, – где паства разрастется до десятков тысяч созванных Матерью душ. А еще Мать искала камень, когда-то висевший у нее на груди. Требовала нести ей самоцветы, но какие самоцветы у нищих крестьян? Первые нашлись только в Ушерске, жена бургомистра вручила Матери целую горсть. Всевеликая осмотрела камни, заворчала и просыпала на пол. Самоцветы хрустнули под копытом. Поиски было велено продолжать.

Анна смирилась в ожидании свершения истинной цели и присоединилась к благовестницам, избранным Детям, отправленным Матерью бродить по улицам города. Благовестницы заводили разговоры с местными бабами, рассказывали о Вселенской любви, о щедрых дарах, о богине, несущей людям истинный свет. О жизни, где не будет никакого греха. Не будет горя, страданий и ненависти. Люди поначалу шарахались, кричали всякие гадости, помоями обливали, двух благовестниц побили, но Великая учит терпению, и потихонечку ушерские красавицы потянулись к Матери в храм. С каждой новой прихожанкой силы богини росли и семя, которым она оделяла своих возлюбленных, не иссякало.

Анна бродила по городу с раннего утра и изрядно озябла. Вот тебе и лето. Намокшая рубаха противно липла к голому телу, туго обтягивая бедра и грудь. Анна чувствовала жадные взгляды проходивших мимо мужчин, но на окрики не отвечала. Мать учит, что мужчины испорчены от природы, похотливы сверх меры и все поголовно лжецы. То ли дело женщины – чистые и безгрешные, рожденные нести любовь и свет этому темному миру.

Анна приметила в открытой калитке тощую тетку с острым носом и медово пропела:

– Здравствуй, сестра, а я к тебе с разговором.

– Пошла прочь, гадина, – огрызнулась тетка. – Выискалась сестричка. Знаю я вас, блондите тут, задами сверкаете. Пошла прочь! Еще увижу – космы повыдергаю!

Она с грохотом захлопнула воротца и скрылась из виду. Анна пожала плечами. Не понимают люди своего счастья, страсть как трудно выводить недоверчивых из темноты. Ну ничего, малая капелька точит скалу. Анна поплелась дальше по улице и вдруг увидела симпатичную девку лет пятнадцати, одетую в какую-то невообразимую рвань, едва прикрывающую худое бледное тело. Босые ноги переминались в грязи; глаза, обведенные темными кругами, смотрели на Анну, странно блестящие, наводящие на мысли о болезни и голоде. Бродяжка или беженка, коими в то лето полнились новгородские проселки и города. Немного ласки, немного тепла, щепотка надежды, и девка с легкостью вольется в число почитательниц Матери. Анна заторопилась, увидев, как девка медленно уходит в проулок.