Туман дышал и пульсировал, влажным собачьим языком облизывая лицо. Туман шептал на непонятном наречии, навевающем образы засохших цветов и оскверненных могил. Туман пах землей, железом и гнилью – жутким смрадом, выедающим глаза. Самое страшное – туман был живой и хищный, переваривая все попавшее внутрь. Порой в мареве мелькали размытые, неясные тени, величиной то с собаку, то с терем в два этажа, слышались отдаленные жуткие вопли. Анна продиралась сквозь плотную молочно-серую дымку, выставив руки перед собой. Шла на ощупь, сама не зная, куда и зачем. Что за странное место и как сюда угодила, не помнила; голова гудела, кровь кипела в висках. Время остановилось, а может, покатилось назад. Минуты, дни и годы потеряли значение.

Анна наступила на что-то круглое, ощупью похожее на окатанный водой и ветром голыш. С каждым шагом камней становилось все больше, стали попадаться кучи ломкого хвороста. В ступню остро кольнуло, и Анна подавила рвущийся крик, боясь, что на звук из тумана явится кто-то слепой, голодный и злой. Она присела, липкий туман понизу редел и расползался рваными лохмами; Анна задышала часто и с присвистом, вместо камня разглядев пожелтевший человеческий череп. Дальше еще и еще: растрескавшиеся, затянутые паутиной и плесенью черепа выстилали землю бугристым ковром, хворост оказался кучами старых костей. Туман исчез, словно по волшебству, открыв залитую сумерками долину, полную истлевших останков. Далеко впереди обломанными клыками торчали высокие горы, внушавшие неясный подсознательный страх. Посередине мертвой долины возвышался покатый курган, и Анна, заметив его, уже не смогла отвести взгляд. Холм притягивал и манил, не приглашая, а молча приказывая прийти.

Анна поплелась к кургану, ступая по черепам, распинывая грудные клетки и ломая хребты. С каждым шагом останков становилось все больше, на костях стали попадаться ошметки засохшего мяса, некоторые скелеты были обтянуты кожей, с черепов свисали клочья жидких волос. Холм приближался, увитый подтеками седого тумана. Земля стала влажной и зыбкой – ноги по щиколотку проваливались в вонючую грязь. Идти теперь приходилось по разложившимся вздувшимся трупам. И не было им числа. Торчали руки и ноги, скалились в усмешке беззубые рты. Месиво из мертвецов бурлило, хлюпало и стонало. До холма осталось саженей двадцать, и то был не холм, а груда окровавленных тел. Некоторые перекошенные болью и ужасом лица казались смутно знакомыми. На вершине кургана, на троне из отрубленных голов восседала громадная рогатая тень. Страшная догадка пришла сама собой: умерла Анна и по грехам своим тяжким отправилась в ад, где не было ни котлов, ни огня, а только туман, мертвецы и сам Сатана, готовый вынести приговор. Она вскарабкалась на холм, упала на колени и поползла, готовясь принять самое страшное наказание. И получила его. Рогатая фигура исчезла, кошмарный трон оказался пустым. На вершине застыл безголовый мертвец, держа отрезанную голову на руках возле груди. Из рваной раны на шее сочилась вязкая черная кровь. Анна узнала Федора – глаза мужа смотрели на нее пристально и внимательно, посиневшие губы дрогнули и растянулись в жуткой ухмылке.

– Явилась? А я тебя ждал. Теперь только ты да я, и будет любовь, – прохрипела отсеченная голова.

Анна вскрикнула, отшатнулась и покатилась с холма, преследуемая диким хохотом убитого мужа. С размаху рухнула в трупную жижу, острые кости пронзили тело насквозь, и пришла темнота. А из темноты народился свет…

Анна села рывком и захрипела, выкашливая мутную кислую воду и не понимая, кто она и откуда взялась. Все кости будто сломались, осколками располосовав сердце, легкие и требуху. От жуткой боли темнело в глазах. Анна с трудом поднялась на четвереньки, но руки подломились, и она упала лицом в жидкую глину. «Грязь, грязь, замаралася вся, а надо блюсти чистоту, – мысль в гудящей голове появилась непонятно откуда. – Мать будет недовольна… Мать? Какая мать?» Память вернулась ослепительной вспышкой: сладкие ночи в старом амбаре, огромная рогатая тень, резкий запах прокисших яблок, томная нега жарких объятий, сплетение лоснящихся от пота тел на ковре из цветов и листвы, безмерное счастье, в котором можно тонуть, а потом… Федор. Анна с размаху ударила кулаками по луже, взметнув облако сверкающих брызг, и поднесла пальцы к глазам. «Руки, руки в крови, Господи… Федю убила! – Как наяву видела себя и Марию, обнаженных, хохочущих, сумасшедших, кромсающих на кровати безголового мертвеца. – Федю убила… и еще много кого». Парень с волосами цвета соломы падает от удара серпом; волосатый мужик воет, закапываемый в яму живьем; пойманный на дороге монах трясется, видя крест, гвозди и молоток; седобородый старик без тени страха ожидает смерти, видя, как приближаются окровавленные голые бабы с кольями и ножами в руках. Как, Господи, как? Почему? Господь молчал, только небо плакало мелким дождем, и Анна плакала вместе с ним в тщетной попытке смыть гнойные нарывы смертных грехов с проданной за копейки души. Долгожданное счастье оказалось ложью, мороком, жестокой шуткой заскучавшего Сатаны. Никакой любви не было, лишь помутнение разума, реки крови и череда ужасных смертей. Отныне молись не молись, кайся не кайся – преисподняя ждет. Анна сама раздула пламя, и котел уже закипел.

Она встала, хватаясь за сгнивший забор, и поплелась в холодную пелену волнами накатывающего дождя. Шаталась, скользила и падала, но всякий раз поднималась, продолжая свой путь. В голове грохотал набат, перед глазами плыло, город превратился в размытые полосы. Как дошла до Храма, не помнила, девки, охранявшие ворота в бывший дом бургомистра, согнулись в поклоне, почтительно шепча за спиной: «Благовестница, благовестница…» Благих вестей Анна сегодня не принесла. Только стыд, горькое разочарование и раскрытый обман. И единственный терзающий душу вопрос: «За что все это, за что?»

Перед дверью в терем Анна схватилась за виски – ее повело, острая боль полоснула кнутом и тут же ушла. Внутри царила похожая на паутину зыбкая полутьма. Невесомые пылинки кружились в слабых лучиках света и царапали кожу. Запах трав и яблоневого сада, витавший еще утром, куда-то пропал, теперь здесь пахло плесенью и гнильем. Стены, прежде разрисованные яркими цветами, вычурными орнаментами и словами о всеобщей любви, были покрыты оскалами демонических харь и угловатыми надписями. На огромной, от пола до потолка, грубо намалеванной фреске бесы сношались с женщинами, тут же убивали и пожирали истекающие кровью тела. Еще утром здесь была чудесная картина: нагие прекрасно сложенные девы извивались в сладострастном танце перед женщинами с венками на головах. Значит, и это был всего лишь обман? Под ногами хрустели изрубленные расколотые иконы, острые щепки впивались в босые ступни. Испоганенный исцарапанный лик Богородицы превратился в похабную морду. Неоскверненными остались только глаза, смотрящие на Анну со скорбью и жалостью. Так родители смотрят на непутевых детей.

Запах протухшего мяса становился сильней, жирным налетом оседая на волосы и лицо. На полу засохли длинные черные полосы. Анна переступила порог и едва подавила испуганный вскрик. Пустой желудок подкатил к самому горлу. Под ногами хлюпала кровавая жижа. Большая горница была превращена в скотобойню. Мертвецы валялись вповалку, друг на друге, неестественно вывернув ноги и руки. Скалились в жутких ухмылках раскрытые рты, пузырились кольца сизых кишок. Мужчины, женщины, дети. Свежие, сгнившие, порубленные на неряшливые куски – кошмарное подношение темной богине, упивающейся кровью, болью и разложением. Анна, не останавливаясь, подхватила прислоненный к деревянной колоде топор. Ручка была противной и скользкой, на ржавом лезвии налипли длинные светлые пряди. Почему раньше не замечала? Оказывается, так просто не замечать… Не знать… Не верить… Тонуть и тонуть в омуте паскудной и мерзостной лжи…

В следующей горнице люди снова лежали вповалку. Теперь живые. Паства Великой Матери отсыпалась после шальной ночи, пролетевшей в свальном грехе. Сопение, причмокивание, надрывные вздохи. Стон. Анна брезгливо скривилась, воняло прокисшим потом, застарелой мочой и дерьмом. Голые истощенные бабы валялись на сгнившей соломе в лужах из нечистот. По грязным телам шмыгали облезлые крысы. Не было в том ни любви, ни счастья, ни красоты. И самое страшное – еще на рассвете Анна, довольная и радостная, лежала тут, среди них. Под потолком плыл горький сизый туман, дым от разложенного посреди горницы очага. На багровых углях кипел и булькал пузатый четырехведерный котел. Рядом на корточках сидела косматая старуха, морщинистая, страшная, с отвисшими пустыми грудями, помешивая варево засаленным черпаком. Увидев Анну, безобразно осклабилась, показав голые десны с черными пеньками зубов. В котле плавала вываренная человеческая голова. Анна с трудом сдержала рвотный позыв. На губах застыла мерзкая жирная пленка. Утром Анна с аппетитом хлебала из огромной посудины. И не раз варила мясо сама… Разверзшийся под ногами ад не имел ни остановки, ни дна. Она падала и падала сквозь бесконечные огненные круги и вопли караемых грешников. Один голос, слабый, исполненный муками, принадлежал ей самой. «Людоедка, людоедка…» – билось и гремело в висках.