– Эй, милая, постой! – окликнула Анна.

Девка обернулась, тонкие губы тронула рассеянная улыбка, и бродяжка исчезла за углом дома. Анна прибавила шагу и зашлепала напрямую через мутные лужи, подобрав подол рубахи выше колен. Лишь бы не упустить! Но девка никуда не делась: тоненькая фигурка застыла в глубине узенького проулка, опустив плечи и склонив голову. Проход, зажатый с двух сторон почерневшими от времени и непогоды заборами, оканчивался заваленным ветками тупиком. Резко пахло мочой, в сырой траве валялась дохлая крыса со вспоротым животом.

– Эй, слышишь меня? – позвала Анна, нашаривая в сумке на поясе кусок сухаря, и скорее почувствовала, чем услышала, что за спиной возник кто-то опасный и злой. Она резко повернулась и успела увидеть две высокие черные тени. Ее грубо схватили и накинули на голову воняющий мышами мешок. Анна рванулась, вскрикнула и тут же подавилась воздухом, получив удар прямо в живот.

– Молчать! – приказал тихий уверенный голос. – Пикнешь – убью.

Анна послушно умолкла, чужие руки бесцеремонно шарили по телу, сжали грудь и скользнули по внутренней стороне бедра. Словно коровенку ощупали на торгу. Она вдруг вспомнила несчастную Буренку, оставленную на произвол судьбы, казалось, целую вечность назад. Как она там? Жива или нет?

– Справная баба, – хмыкнул второй голос.

– Не до забав, – ответил первый. – Да и порченая она, побойся, Силантий, греха.

– Не согрешишь, не покаешься, – буркнул Силантий.

У Анны от страха и неизвестности подкосились ноги, и она осела на коленки. Что за люди? Чего хотят? Сердце неистово прыгало. Старый мешок чуть пропускал размытый коричневый свет. Мать всеблагая, спаси…

– Тебя как зовут? – миролюбиво спросил тихий голос, и от миролюбия этого по спине побежала леденящая дрожь.

– Фроськой, – брякнула Анна, сама не зная зачем.

– Не смей врать мне, сука.

От затрещины у Анны помутилось в глазах и брызнули слезы.

– Анна, – призналась она, будто это имело значение.

– Ты, Анечка, не ерепенься, и все закончится хорошо. Сколько вас в доме бургомистра?

– Много, милостивец, ой много, всех не сочтешь.

– Не шути со мной, тварь.

От нового подзатыльника у Анны чуть не оторвалась голова.

– Не знаю. – Она притворно захныкала. – Грамоте не обучена, цифирь не ведаю. Сотня, а может, и две.

– Понятно. – Очередного удара не последовало. – Откуда пришли?

– Отовсюду, милостивец, со всех концов, крупинка к крупиночке собрались. – Анна сжалась, готовая вынести любую пытку во славу Матери всеблагой.

– Что за секта у вас? Голубочки, духовары, янковцы, богомилы, сатаньщики? Кто?

– Не секта мы, – обиделась Анна. – Свет истинной веры людям несем, любовью души грешные лечим. И вы, милостивцы, ступайте за мною к свету и…

– Рот закрой! – приказал тихий. – За главного у вас кто?

– Любовь у нас верховодит, любовь, – выдохнула Анна. – Нету ведь ничего выше любви, хотите – и вас полюблю. – Она попыталась завалиться на спину и раздвинуть затекшие ноги. – Любите меня, любите…

– Хватит. – Упасть ей не дали. – Успокоилась, живо!

– Любилку бы ей железом каленым прижечь, разом заговорит, – предложил добрый Силантий.

– Бесполезно, – откликнулся тихий. – Толку не будет, не видишь, околдована баба. Воду давай.

Мешок сдернули Анне на глаза, в открывшуюся понизу щель виднелась трава. Челюсти с силой сжали, она замычала, задергалась; липкие соленые пальцы залезли в рот, силой расцепляя сжатые зубы.

– Пей, не жалей, – засмеялся Силантий. – Хорошая водичка, из старых запасов.

Анне в рот полилась тонкая струйка прохладной воды, женщина закашлялась и застонала, струйка превратилась в бурный поток, залила горло, и Анне пришлось судорожно глотать. «Утону, утону», – пришла в голову мысль. Но она не утонула. Вода вдруг превратилась в огонь, выжигающий гортань.

– Довольно, – сказал тихий, и вода иссякла, оставив нестерпимую жгучую боль. Анну похлопали по щеке. – Умница. Теперь отдыхай.

Цепкая, ломающая любое сопротивление хватка разжалась, и Анна упала плашмя. Голоса приходили словно издалека.

– Готово, каноник, – сказал Силантий. – С собой заберем?

– Нет, – без раздумий откликнулся тихий, – заметят пропажу, могут пуститься в бега – лови потом крыс. Пускай валяется, водичка подействует, память ей отшибет, о нас и не вспомнит. А мы приглянем со стороны. Уходим.

Анна попыталась подняться, но ослабевшие непослушные руки подломились, хватая вымокшую траву. Дикая боль подобралась к животу, и Анна забилась в конвульсиях, выгибаясь и отталкиваясь ногами, слыша, как хрустят кости и щелкают выворачивающиеся из суставов мослы. Боль полосовала кнутом, словно внутрь залили кипящий свинец. Анна попыталась закричать, но лишь захрипела и тут же проблевалась горькой, мерзко воняющей жижей. Она металась в грязи, пожираемая невидимым пламенем, кишки горели, голова болталась на тряпичной шее. Анна сорвала мешок и, ослепленная режущим светом, провалилась в гнилое мертвящее небытие.