– И как ты догадался, что это облуда твоя?

– Возле логова на дубе знак помнишь? Вот и в Луневке он был намалеван. Тут у меня и сложилось. Печать та потом везде попадалась, где богинка прошла. Побежал к берлоге, хотел нечистую изничтожить – сунулся, а нет никого, ушла. Растерялся, конечно, чего дальше делать, не знаю, домой примчался и чую, что-то не так. Жена с дочерью будто другие, вроде обходительные, ласковые, а шепчутся за спиной, и взгляды такие, аж мурашки бегут по спине. И смотрю, по ночам пропадают, спрашиваю, смеются в ответ. И другие бабы чумные ходят, словно поветрие какое в селе.

– Облуда всех уже прибрала, – хмыкнул Рух.

– Теперь-то понятно. – Никанор шмыгнул носом. – Спать вполуха стал, на третью ночь шорох услышал, глаза открыл – батюшки-святы! – девки мои голые, как блудницы последние, с ножами подбираются, лица их вспомню, до сих пор дрожь берет. Ну я и сиганул в окно, тем и спасся, бегу по селу и вижу: в каждом доме резня, мужиков сонных поубивали, ни один не ушел. Кузнец Парамон бобылем на отшибе жил возле реки – бабы, в чем мать родила, окружили кузню и подожгли. Свят, свят, свят.

– Поздно креститься-то, Никанор, – тихо сказал Рух.

– А вдруг не поздно, – всхлипнул Никанор. – А вдруг Бог простит?

– Может, и простит, – согласился Бучила. – Он странный, бывает, и не такому дерьму благоволит. Простят ли люди, а, Никанор? Сколько на тебе загубленных душ? Сотня, две? И это только убитые, им всех легче теперь. А бабам, которые убивали, теперь ходу в Царствие Небесное нет. Прокляты они, Никанор. Из-за тебя, Никанор.

– Ты меня не совести, Заступа! – выкрикнул поп. – Я себя за содеянное поедом ем!

– Не ори, дурак, – цыкнул Рух. – От твоего самоедства толку, как от козла молока. Ты, сука бородатая, лучше скажи, какого хера сразу, как смертоубийство в Луневке случилось, не побежал и не доложил, куда следует? Мог кучу народу спасти. Струсил, падла?

– Струсил. – Никанор пугливо втянул голову в плечи. – Мертвяков увидел, и как пелена с глаз упала, понял, что натворил. Домой убежал – думал, тварь нечистая нажрется и уйдет, забудется все. А Господь наказал. Сам еле спасся, отсиделся в лесу, видел, как одурманенные бабы трупы терзали, видел грех свальный среди крови и мертвецов, видел, как поутру собрались и ушли по дороге, волоча следом телегу с богинкой. Сижу в одном исподнем, мокрый, зуб на зуб не попадает, что делать, не ведаю. И тут вспомнил, как Иона сказывал про тебя…

Рух наотмашь хлестнул попа по лицу. Никанор не пикнул, не уклонился, только сжался. Из разбитых губ брызнула кровь. Всесвятоша, пробегавший мимо, остановился в недоумении.

– Поплохело батюшке, вот, в чувство болезного привожу, – мило улыбнулся Бучила. – С позволения каноника Николая.

Всесвятоша понимающе кивнул и убежал. Операция по уничтожению гнезда входила в завершающую фазу: бряцало оружие, храпели потревоженные лошади, слышались обрывки команд.

– Я исправить все хотел, понимаешь? – всхлипнул Никанор. – Думал, смогу подобраться и апотропеем тварь в ад обратно загнать.

– Жаль, некогда с тобой, падалью, толковать, – сказал Рух. Никанор не врал, не скрывал, не юлил. Дурной поп всей душой верил, будто исправит ошибки, которые совершил. Теперь ясно, почему его тогда с таким трудом удалось из дома бургомистрика утащить. Священник оказался близок к цели, как никогда. – Апотропей давай.

– Сейчас, сейчас, Заступушка! – Никанор засуетился, шаря в подряснике трясущимися руками, наконец выпутал из недр грязной хламиды туго набитый кожаный мешочек. – На, Заступушка, на.

Бучила принял мешочек бережно, не снимая перчаток (кто его знает, что там внутри?). Апотропей сутью своей оберег от злых сил: нечисти, призраков, умертвий, сглаза и чар. В переводе с греческого так и означает «Отклоняющий зло». Серебряная монета, выдержанная три года под церковным порогом, щепоть земли с могилы святого, частица мощей, сушеная крапива или чертополох, щепка из сруба древнего храма и много других полезных вещей. По отдельности или в сборе – чем больше, тем лучше. Главное, чтобы собирал знающий человек, иначе толку не будет. Недавно в Нелюдове коробейник один апотропеями торговал: хвастал, будто из самого Иерусалима привезены, и хорошо дело шло. Пока Рух товар не посмотрел. Вроде все по делу, да только если вместе положить кору с осины, выросшей на могиле самоубийцы, и застывший воск пасхальной свечи, то они – вместо того, чтобы нечисть отгонять, – начинают силу у хозяина пить, пока в гроб не загонят. Человек начинает болеть и хиреть и при этом хватается за святой апотропей, не зная, что оберег – причина всех бед.

Рух осторожно распустил сальный шнурок и заглянул внутрь. Шибануло плесенью, гнилью и раскисшими осенними листьями. Так-так, какая-то бурая пыль, черный камень, обгорелая деревяшка и тряпица, покрытая подозрительными бурыми пятнами. Вроде мусор всякий, но знающий сразу определит: если подобные вещицы вместе, значит, наложены чары огня, смерти и крови. Никакой ошибки.

– Я тебе не говорил, что ты распоследний дурак, Никанор? – спросил Рух.

– Говорил, – шмыгнул носом священник.