Я сделал еще шаг, почти упираясь в него.

— А дальше? Когда лекарства не будет хватать? Вы придете к человеку, которому остался год. Целый год жизни! А других больше не останется. Всех срочных вы уже убили. Он может работать, путешествовать, любить! Но его имя уже в вашем списке. И вот уже вся его жизнь превращается в ожидание «подвига». Каждый прожитый им день для себя будет считаться эгоизмом. Вы отнимете у него не просто год жизни. Вы отнимете у него право прожить этот год без чувства стыда за то, что он все еще дышит.

Я отступил, чувствуя, как дрожат руки от сдерживаемой ярости.

— Вот, что вы предлагаете на самом деле. Не «Проект Искупление». А государственный механизм по принуждению к самоубийству под предлогом высшего блага. Вы хотите, чтобы одни умирали ради других. Но никто не думает о тех, кто будет умирать.

Серебряный несколько секунд молчал, глядя на меня своими нечитаемыми глазами.

— Все именно так… — он медленно выпустил дым.

— И мой долг, Серебряный, — закончил я, и мой голос стал твердым как сталь, — моя единственная обязанность — бороться за всех и каждого. И за тех кому остался год, и за тех, кто болен стекляшкой. Моя работа — дать одним это время, а других вылечить. И мне по силам это сделать. Вот в чем разница между мной и вами. И поэтому я никогда не буду в этом участвовать.

Серебряный смотрел на меня долго, изучающе. Потом сделал шаг назад, как будто сдавался и кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду настаивать. Но не уезжайте из Москвы сразу.

— Почему?

— Я помогу вам в поисках, — выдохнул Серебряный. — Но сначала мне нужно убедить этих троих, чтобы они тоже не торопились. А это будет не просто. В этой клинике сейчас восемьсот пациентов со стекляшкой. Треть из них — дети. Вы можете им помочь пока мы ищем решение.

Манипуляция. Бьет по самому больному — по моему чувству долга, по врачебной клятве. Но действенная, зараза. Я действительно не буду просто ждать, сложа руки, зная, что могу помочь хотя бы некоторым из них.

— Останьтесь на пару дней. Спасайте тех, кого можете спасти обычными методами. Облегчайте страдания. Делайте то, что умеете лучше всего — лечите, — он протянул мне руку. — А заодно… может, решение придет само. Озарение. Находка. Случайная встреча. Судьба любит преподносить сюрпризы тем, кто их достоин.

Говорит загадками, но что-то мне подсказывает, что делает это не просто так. Намекает на случайную встречу. Что же, подождем.

— Посмотрим.

Он кивнул, бросил окурок на каменный пол, растер носком идеально начищенного ботинка. Развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился.

— И еще, Разумовский. Будьте осторожны. Не все в «Совете» так… сдержанны, как я. Некоторые могут решить, что вы из ценного союзника превратились в проблему. А проблемы они привыкли решать радикально.

Угроза? Или предупреждение? С менталистами никогда не знаешь.

— Не стоит мне угрожать, — мотнул головой я.

— Это совет. Бесплатный. Следующий будет стоить очень дорого.

Он растворился в темноте коридора. Его шаги стихли неестественно быстро — то ли он действительно ушел, то ли использовал какой-то ментальный трюк, чтобы стать неслышимым. Остался только слабый запах табака и озона.

Я остался один в гулком коридоре. Нужно было думать. Нужно было найти выход из этого кошмара.

— Фырк, где ты?

Бурундук тут же материализовался у меня на плече — взъерошенный, как ершик для мытья бутылок. Его усики подрагивали от возмущения.

— Тут я, двуногий. Слышал весь этот бред! Эти упыри совсем охренели со своим «Проектом Искупление»! Проект Мясорубка, вот как это надо называть!

Из воздуха рядом со мной начал проступать серебристый силуэт. Сначала смутные контуры, потом детали — грива, мощные лапы, янтарные глаза. Ррык, призрачный лев этой больницы, материализовался с ленивой грацией. Он громко зевнул, демонстрируя полупрозрачные клыки размером с мой палец.

— Что за шум в моих владениях? — голос у него был глубокий, рокочущий, как далекий гром. — Почему стены дрожат от негативной энергии? Последний раз такое было, когда главврача в прошлом века поймали на воровстве морфия.

Я вкратце пересказал суть предложения «Совета». С каждым моим словом Фырк все больше ершился. К концу моего рассказа его хвост превратился в пушистую метелку, а глаза горели праведным гневом.

— Они совсем с ума сошли! — взвизгнул он. — Профессор Снегирев бы их за такое в порошок стер! Он всю жизнь спасал людей! Создавал лекарства! А эти… эти выродки хотят превратить медицину в скотобойню!

Ррык слушал с тем же выражением ленивого интереса, с каким большие кошки наблюдают за птицами за окном. Когда я закончил, он потянулся — движение было текучим, завораживающим. Мышцы перекатывались под его призрачной шкурой как волны под тонким льдом.

— А, так вы про записи того странного типа? Снегирева?

Я резко повернулся к нему. Мое сердце заколотилось как бешеное.

— Ты знал Снегирева?

Ррык лениво зевнул, и принялся вылизывать лапу — огромную, размером с обеденную тарелку.