Сзади послышались шаги. Тихие, мягкие, почти неслышные. Но в гулкой тишине подземелья я бы услышал и падение пылинки. Походка была тренированная — носок, плавный перекат, пятка.

Так ходят профессиональные убийцы. Или танцоры. Или Серебряный, который, как я подозревал, был и тем, и другим одновременно.

— Разумовский, постойте.

Голос был спокойным, ровным. Ни тени эмоций. Будто мы только что обсуждали погоду, а не план по организации массовых убийств.

Я не остановился.

Не хотел слушать его софистику и безупречно логичные аргументы с ледяными манипуляциями. С меня хватит на сегодня моральных уродов. Пусть идет к черту вместе со всем своим «Советом».

Но он догнал — легко, без видимых усилий. Пошел рядом, подстраиваясь под мой быстрый шаг. В полумраке коридора его бледное лицо казалось восковой маской. Неживое, неестественное. Как у покойника, которого загримировали для прощания.

— Я понимаю ваше отвращение, — сказал он тем же ровным тоном.

— Правда? — я не сдержал сарказма. — Менталист понимает отвращение к убийству? Человек, который ломает чужие разумы как спички, вдруг проникся моральными терзаниями?

Если мои слова его и задели, он никак этого не показал. Продолжал идти рядом, засунув руки в карманы брюк, глядя прямо перед собой.

— Вы правы. Я убивал. Много раз. Разными способами. Ломал разумы, стирал личности, заставлял людей делать… вещи, которые привели к их неизбежной смерти.

Он говорил об этом как о погоде. Без гордости, но и без тени раскаяния. Простая констатация фактов из профессиональной биографии.

— Но знаете, в чем разница между мной и ними? — он едва заметно кивнул в сторону двери, которую мы оставили позади. — Я никогда не прикрывался высокими словами. Не оправдывал свои действия благом человечества или исторической необходимостью. Я убивал, потому что мне приказывали. Или платили. Честно и цинично.

— И это делает вас лучше?

— Нет. Но и не хуже. По крайней мере, я не лицемер.

Странная логика. Извращенная. Честный убийца лучше лицемерного спасителя? Хотя в чем-то он был прав — открытое, неприкрытое зло честнее зла, которое рядится в одежды добродетели.

— С эстетической точки зрения их план безупречен, — продолжил Серебряный, словно читая лекцию. — Минимальные потери для достижения максимального результата. Чистая математика выживания. Триаж в масштабах целого государства.

Триаж. Медицинская сортировка. Когда в условиях массового поступления раненых их делят на тех, кого можно спасти, и тех, на кого уже не стоит тратить драгоценные ресурсы.

Я сам применял триаж в своей практике совсем недавно. Но одно дело — не тратить морфин на агонизирующего пациента, и совсем другое — активно убивать одного, чтобы забрать его органы для другого.

— С моральной точки зрения — отвратителен, — закончил он. — Превращение людей в сырье противоречит базовым принципам гуманизма. Даже я, при всем моем цинизме, нахожу это… неэлегантным.

Неэлегантным. Интересный выбор слов. Не чудовищным, не бесчеловечным — неэлегантным. Как будто мы обсуждаем плохо сшитый костюм, а не программу массового убийства.

Я резко остановился и повернулся к нему. В тусклом свете мигающих ламп его лицо было еще бледнее обычного, почти прозрачным. За стеклами очков глаза казались пустыми, как у рыбы на льду.

— И вы это поддерживаете? При всей вашей… «неэлегантности»?

Он достал из кармана портсигар с искусной гравировкой. Щелкнул крышкой. Предложил мне сигарету, я отказался. Он закурил сам, выпустив облачко дыма, которое тут же растворилось в сыром воздухе подземелья.

— Я не поддерживаю и не осуждаю. Я просто прошу — не сжигайте мосты. Не принимайте окончательного решения сгоряча.

— Почему вам это так важно?

Он пожал плечами — жест был неестественным, словно он копировал человеческие эмоции по памяти.

— Потому что вы — ключевой элемент. Ваши способности, ваши знания, ваш опыт — все это критически важно для успеха. Без вас их план обречен на провал.

Фырк зашипел у меня на плече, распушив свой астральный хвост.

— Осторожнее, двуногий. Он что-то задумал. Менталисты никогда не делают ничего просто так. Он играет свою игру.

Я смотрел на Серебряного, на тлеющий огонек его сигареты, на его непроницаемое лицо, и пытался разгадать его истинные мотивы.

Он был прав. Без меня их план был мертв. Но почему он, убийца на службе государства, так заинтересован в том, чтобы я остался в игре? Что это давало лично ему? Контроль?

Возможность быть рядом с единственным человеком, который может создать антидот? Или что-то еще, более сложное и темное? Я оказался в еще более запутанной и опасной игре, чем мог себе представить.