— По нашим самым консервативным расчетам, основанным на текущей скорости распространения и летальности в семьдесят процентов, без антидота в ближайшие полгода погибнет четыре миллиона человек.

Он добавил еще одну линию — жирную, уходящую почти вертикально вверх.

— При худшем сценарии — мутация вируса, повышение контагиозности, срыв карантинных мероприятий — до десяти миллионов. Это четверть населения центральных губерний Империи.

Десять миллионов. Население Швеции. Или Бельгии.

Целая страна, стертая с лица земли невидимым врагом.

Каждый из них — чей-то отец, мать, ребенок, возлюбленный. У каждого своя история, свои мечты, свои несбывшиеся надежды. Но для Громова это были просто цифры на доске.

Статистические единицы.

Он, наверное, и собственную смерть воспримет как конечную точку на графике индивидуальной продолжительности жизни.

— И это оправдывает убийство невинных? — мой голос прозвучал холодно.

Анастасия резко встала. Она обошла стол, каждый ее шаг был выверен, каблучки цокали по каменному полу.

Она остановилась за моей спиной.

— Мы не убийцы, целитель Разумовский! — ее голос взлетел на октаву выше. — Мы реалисты! Мы предлагаем выбор там, где его нет!

Холодные пальцы легли на мое плечо. Даже через одежду я чувствовал их ледяное прикосновение.

— Представьте себе, — я почувствовал ее дыхание на своем ухе. — Человек умирает от рака. Панкреатический рак, четвертая стадия. Метастазы в печени, легких, костях. Морфин уже почти не помогает. Он кричит от боли двадцать часов в сутки. Остальные четыре проводит в наркотическом забытьи.

Ее голос стал тише, интимнее.

— У него осталось три дня. Может, четыре. Дни невыносимой агонии. Дни, когда он будет молить о смерти, проклиная бога за то, что тот не забирает его.

Я знал таких пациентов. Видел их глаза — в них не было ничего человеческого, только первобытная, всепоглощающая боль и отчаянная мольба о конце.

Но это не давало права…

— И вот мы приходим к нему, — продолжила девушка, ее пальцы сжали мое плечо сильнее. — И говорим: у вас есть выбор. Умереть через три дня в агонии, забытым всеми, очередной статистической единицей в отчете. Или умереть завтра, без боли, зная, что ваша смерть спасет тысячи жизней. Что ваше имя войдет в историю как имя героя. Что ваши дети будут учить о вашей жертве в школах.

Она обошла меня и встала напротив. В ее глазах горел фанатичный огонь — такой я видел у сектантов перед актом самосожжения.

— Разве это не гуманно? Разве это не милосердно? Мы даем смысл бессмысленной смерти!

Я резко сбросил ее руку и вскочил. Стул с протестующим скрипом отъехал по каменному полу.

— Это манипуляция, — твердо сказал я. — Вы используете страх смерти и отчаяние умирающих. Вы эксплуатируете их беспомощность.

— О, какие громкие слова! — Анастасия театрально всплеснула руками. — Манипуляция! Эксплуатация! А что вы делаете каждый день, целитель? Разве вы не манипулируете пациентами, убеждая их согласиться на опасную, калечащую операцию? Разве не эксплуатируете их страх смерти, чтобы заставить их следовать вашим предписаниям?

Удар ниже пояса. И он попал точно в цель — я действительно часто убеждал, давил, почти заставлял пациентов соглашаться на рискованные процедуры. Но…

— Я убеждаю их ради спасения ИХ жизни! А не ради того, чтобы превратить их в сырье для лекарств!

Васнецов медленно поднялся.

Движение было тяжелым, словно на его плечах лежал невидимый груз всего мира. В отличие от остальных, в его глазах я видел настоящую, неподдельную муку. Человек, разрывающийся между долгом и совестью. Между необходимостью и человечностью.

— Илья Григорьевич, — его голос дрогнул. — Поверьте, если бы был другой путь… Любой другой путь…

Он подошел к столу, взял толстую папку. Его руки дрожали — не от старости, от запредельного напряжения. Он раскрыл ее передо мной.

— Мы искали альтернативы. Все лучшие умы Империи, оставшиеся нам верными, работали над этой проблемой. Синтетический аналог «Слез феникса» — невозможен, не хватает технологий. Магический барьер для изоляции городов — вирус адаптируется и пробивает его слишком быстро. Тотальный карантин — уже поздно, слишком широкое распространение.

Он перелистывал страницы — отчеты, расчеты, аналитические выкладки. На каждой странице стояла печать «Совершенно секретно» и жирная красная резолюция: «Неудача».

— И вот что у нас есть, — он открыл последнюю страницу. — Две тысячи триста семьдесят четыре пациента в терминальной стадии онкологии и неизлечимых магических болезней. Люди, которым осталось жить от нескольких дней до нескольких недель.

Это был список. Длинный, напечатанный мелким шрифтом. Каждая строчка — имя, возраст, диагноз, прогноз.