Мертвое поле ужаса, когда боишься пошевелиться. Так страшатся только непонятного, как если бы в ночном лесу, полном отзвуков ведьминских шабашей. Когда запоздавший крестьянин пробирается по узенькой просеке, а справа и слева корявые ветви пытаются дотянуться и задушить, угрожая и напоминая – Лесной Царь вышел на охоту. Когда смертному только и остается: не смотреть и не дышать и быстрее проехать мимо.

– Ты что-нибудь понимаешь? – поневоле тихо спросил Сэм у доктора.

– Нет, дружище, этим похвастать не могу. Но мне страшно, – Линде поежился, но, может, от колючего ветра.

– А вот это уже лишнее. Знаешь, страх перед непонятным всегда мешает разобраться и сделать ясной ситуацию. Ясной – значит, объяснимой. Ты помнишь, что видел? – еще тише спросил Сэм, заслонившись ладонью, будто меж ним и доктором был секрет.

– Лучше бы не видел. А я ведь много чего повидал, пока носился по миру в нашей старой доброй консервной банке. Как горят заживо на танкерах, когда торпеда бьет в бок, как захлебываются в мазуте, даже как человеческое тело разносит на мелкие кусочки очередь из тяжелого «эрликона» в турели английского корвета. Я только единственное никак не могу уразуметь. Почему эти парни мертвы? Маленькая, слабая девушка – и трое наших викингов. Здоровенные молодцы, одного я даже узнал по татуировке на руке – змея, обвивающая меч. Так это был Ганс. Наш торпедный штабс-ефрейтор. Ганс Шустер из Киля. Первый заводила на берегу, всегда не дурак был подраться. А уж силен! Снарядные ящики в одиночку таскал на горбу. Как же так?

Бедный Эрнст, его от волнения прошиб словесный понос, и он ничего не мог поделать, лишь жалобно смотрел на Сэма и все говорил. Какой этот Ганс был здоровяк, и что одолеть его могла одна нечистая сила.

– Хватит, док. Кажется, на нас смотрят, – Сэм, скосив глаза, как бы указал в сторону барака, где помещалась часть экипажа лодки, а в пристройке – отдельный флотский камбуз. – Пошли от греха. Нечего нам привлекать внимание, – Сэм подхватил сумку с лекарствами. – Пошли, пошли… Тишина-то какая вокруг лютая. А это всегда не к добру.

Когда в комнате не осталось посторонних, гауптштурмфюрер Ховен отобрал у капитана фонарик, выключил лишний свет, огляделся.

– Медведь, как она? Может говорить? – спросил он у Марвитца.

– Да пора бы уже. Лис, ты как там? – Медведь тронул легонько тело девушки, полностью скрытое под шубой. Из-под жесткого меха донеслись вполне человеческие всхлипы.

– Вот и хорошо, – почти отеческим тоном произнес Ховен и подошел вплотную, перешагнув небрежно лежавшее на его пути безжизненное и неопознанное пока тело. – Ты меня слышишь, девочка?

Под шубой завозились, и скоро показалось мокрое и шмыгающее носом плоское личико с раскосыми глазенками:

– Да, Лео. Я слышу. Ты не станешь селдиться? Лугать свою Лис? – Она совершенно не произносила букву «р», и от того речь ее звучала по-детски забавно.

Этот контраст окончательно доконал капитана, и Вернер, не желая того сам, заголосил, как деревенская Гретхен, увидавшая в подполе крысу:

– Кто мне объяснит, что я видел? А я видел! Пусть несколько мгновений! Но видел! Там было… Там! Там! – Он тыкал пальцем в сторону, где в мехах ежилась Лис, производил руками непонятные движения, призванные обозначать некие формы, которые он словами воспроизвести не мог.

Волк топтался рядом неуклюже с ноги на ногу, смущенно кряхтел. Лео смотрел на капитана исподлобья, светил себе на сапоги, будто раздумывал, какое принять решение. Один только Марвитц, через явное раздражение и даже со злостью, выплюнул короткими фразами в Вернера:

– Видел? И молчи. Подумаешь! Козел вонючий. Или иди к мамочке!

– Вы успокойтесь, – это Волк бережно тронул Хартенштейна за плечо. – На самом деле все вовсе не так ужасно, как вы сейчас думаете. И мы ничем вам не грозим, поверьте. Просто ваши парни собирались обидеть Лис. Иначе она никогда… Никогда не стала бы защищаться ТАКИМ способом.

– Я сошел с ума… Я сошел с ума, а вы мне подыгрываете? Ведь так? – Вернер отер рукавом вспотевший внезапно лоб. Ему, однако, никто не ответил. Даже гауптштурмфюрер Ховен. Тот вообще пока не обратился к капитану ни с единым словом. Тогда Вернер спросил его сам: – Это и есть ваш пресловутый отдел зооисто-рии? Меморандум 1938 года?

– Да, капитан. Если вам от этого легче, – Ховен нарушил молчание, хмыкнул и зачем-то направил фонарь в окно. – Ого, уже светает!

– И на базе все знают? – упавшим голосом настойчиво продолжал спрашивать Вернер.

– Знают все. Но не каждого просвещают по этому поводу. Предполагалось, что ваше пребывание окажется весьма временным, потому я лично не счел нужным вас посвящать. Впрочем, вашей команде лучше и сейчас не знать всего. Из тактических соображений. Поэтому возьмите себя в руки и старайтесь держать язык на привязи.

– Эти медальоны. На шее у Гуди и у остальных, на куртках и свитерах. Только у вас четверых их нет, – не то спросил, не то утвердительно сказал Хартенштейн.

– А, вы наблюдательны! Древняя руна «вольфснагель», так называемый «волчий крюк». Предрассудок, конечно. Но если нашим гражданским олухам от этого легче, пусть таскают на себе. Пользы от нее, само собой, ноль. Впрочем, вы не желаете? Для успокоения души, так сказать.