– Нет, увольте. Я более верую в крестное знамение. Хотя и догадываюсь, что вряд ли оно сможет оградить, – набычившись, чеканно отрезал Хартенштейн. В голове его была полная неразбериха, но должность и честь обязывали достойно держаться в любых гадостных ситуациях.

– Попали, как говорится, в яблочко! Святая вода вам тоже не заступница, как и Божья Матерь. И про серебряные пули забудьте, а если имеете избыток сего металла, лучше пустите его на украшения какой-нибудь портовой милашке, – Ховен опять был в своем амплуа и скалил зубы в насмешке. – Единственное, что пойдет вам впрок, – это хорошее поведение. Хорошее – значит, правильное.

– А вы? Вы тоже?.. – Вернер не договорил предложение до конца, но гауптштурмфюрер и так понял его.

– Я – нет. Я всего лишь пастырь стада. А для охраны овец всегда нужны пастушьи псы. Смотрите на это дело с моей точки зрения. Вам же выйдет проще. Но сейчас следует разобраться. Погибли ваши люди, и уж поверьте, они были в этом виновны сами.

После жестоких своих слов Лео отвернулся от ополоумевшего и онемевшего в полной беспомощности капитана и быстро с краткой точностью допросил Лис.

Дело и в действительности оказалось паскудным донельзя. Даже если излагать его с нейтральной полосы и без предвзятости.

На базе, никуда не денешься, ощущался явный недостаток женского пола. И в данных обстоятельствах, в смысле прибытия дополнительного мужского военного контингента, лучше бы его не имелось совсем. До этой поры ситуация пребывала в относительном спокойствии. Кое-кого, постарше рангом и посимпатичнее, привечала в своей аккуратной светелке доктор Эйгрубер, пока окончательно не остановила выбор на Вилли Бохмане, но в честном соперничестве остальным было не так обидно. Гуди, слишком молодая и пугливая, находилась под негласным сердечным попечительством Марвитца, да и обижать единственного повара на базе не считалось разумным. К тому же помещалась она в комнате по соседству с Шарлотой Эйгрубер, а уж там шутки вышли бы боком. Лис вообще ходила в фигурах неприкосновенных, и в силу особенного статуса своего существования, и оттого, что ни для кого не являлось секретом – она наложница самого Великого Лео. Так что, где тяжелым кнутовищем, а где мятным пряником, обстановка сохраняла видимое равновесие. Пока прибытие полусотни бестрепетных бойцов подводного фронта не качнуло его в сторону. Результаты и вынужден был теперь наблюдать капитан Хартенштейн на окровавленных обломках лаборатории доктора Эйгрубер.

Суть произошедшего выглядела предельно житейской и обыкновенной. Привычные к строгой морской дисциплине в походе и к почти полной вседозволенности на берегу, «волки Деница» на базе откровенно заскучали. Трагический случай с беднягой Францем положил всему начало. Конкретного дела не предвиделось, будущее лежало в неопределенной плоскости, даже сам капитан не брался объяснить, до каких пор им прозябать на забытой богом полярной стоянке. А вскоре база показала зубы, уничтожив взрывом поганой пехотной мины лучшего акустика 2-й флотилии. И личный состав начал вовсю чудить. Сначала предприняли на авось лихую попытку бомбануть продовольственный склад. Но там суровый Марвитц, настоящий тупой медведь и жадюга, накостылял до самого пасхального разговения. Только запах спирта издалека и учуяли, зато уразумели, что с Медведем лучше не связываться. Однако ребята, особенно удалой штабс-ефрейтор Шустер, затаили обиду. Да еще, будто назло, под носом три бабы, как нарочно ладные и из себя ничего, и не подступиться! Для богатой телом Шарлоты простой ефрейтор, конечно, рылом не вышел, туда сам капитан таскается без видимого успеха. К поварихе лучше и не ходить, встречу с тяжелой рукой Медведя оба механика до сих пор поминают в компаниях во всех животрепещущих подробностях. К тому же заманивать красавиц выходило решительно нечем. Обычным способом при помощи кармана, набитого рейхсмарками, добиться внимания не было возможности, потому где же их тратить, а главное, на что? Не имелось на базе и кофейни с шантаном, и самого плюгавого портового бара, разве кое у кого губная гармошка, а свой патефон Бруно Геделе оберегал в рубке как зеницу ока.

И тогда созрел лиходейский план. Об этом уже позже поведали Вернеру в экипаже те, кто хотел, но все же не решился. Эта разумная опасливость и спасла им жизни. А бедная троица влипла, куда и не думала. Ничего-то ребята не поняли толком, да и общались с местными маловато, старший помощник держал их на привязи в казармах, даже кормились отдельно. Потому о том, кто, как и к кому на базе имеет отношение, в отдельных бараках подводных охотников до конца не знали и не особенно задумывались. В качестве лакомой наживки штабс-ефрейтора Шустера привлекла китаяночка, как они называли промеж себя Лис, живущая в одиночестве и на отшибе, легкая ночная потеха. Приходилось в свое время иметь дело и с китаяночками, и с японочками, и с индонезийскими красотками, и каждая славилась кротким нравом и покладистостью. Если говорить по чести, азиатская девчушка – это же не ясноглазая и белокурая тевтонка, гордость новой расы господ, а нечто экзотическое, получеловек-полузверушка. И Шустер, не зная брода, подбил двоих приятелей на авантюрный поход. Пусть малышка немного диковата, не беда, как говорится, труден только первый шаг. Не захочет по-хорошему, значит, придется ей столкнуться с бравой силой и решительностью морских волков. Правда, обер-матрос Кунке захватил для очистки совести бог весть как завалявшийся в его запасах флакон дешевого дамского фиалкового одеколона. В виде утешительного презента. О том, что щупленькая китаяночка сможет оказать серьезное сопротивление, никто из троих парней даже не задумался. А и задумался бы, так рассмеялся, как от веселого анекдота.

Открыть дверь не составило труда, штабс-ефрейтор Шустер только и сделал, что дернул посильней. Но застать китаяночку врасплох не удалось. Лис моментально услышала посторонний шум и вышла в соседний лабораторный отсек, как ей и полагалось действовать по регламенту. Там она стала ждать. Молча и угрюмо. По запаху она уже распознала, что пришли из казарм, оставалось выяснить зачем. Но объяснить ей никто не удосужился, девушку просто стали рвать на части, оскорблять словом и действием, ударом сбили с ног, гоготали и издевались. И тогда Лис обратилась в свое звериное состояние. Насильники попытались было разбежаться кто куда, но у них не вышло. Ведь Лео знает, у нее плохо получается порой контролировать свое поведение. А Лис была крайне рассержена и обозлена. Грубые, отвратительные животные, Лис их ничуточки не жаль. Даже если Лео захочет ее наказать.

Но Лео не захотел, капитан Хартенштейн тоже. Он вообще не знал, что сказать. С одной стороны, парни получили по заслугам, подобного обращения с женщинами, черные они там или желтые, Вернер никогда не одобрял. Девушка отстаивала свою честь и отстояла всем на зависть. Но вот девушка ли? Он видел что видел, и это-то видение отказывался принимать за факт. Кажется, гауптштурмфюрер понял его беспомощность, потому что сказал:

– Никому и ничего не надо сообщать. Мои люди и так догадаются. Для ваших будет лучшей иная версия. За злостную попытку саботажа дисциплинарного режима все трое расстреляны мной на месте. Медведь сейчас зашьет тела в мешки, чтобы скрыть следы, а вы для наглядности похороните их в присутствии всего экипажа. Дабы не случилось бунта, приказываю оповестить ваш личный состав о том, что вы, капитан, полностью одобряете мои действия и что наша местная обстановка отныне равнозначна боевой.

– Будут шуметь, – неизвестно зачем и ни к кому не адресуясь, провозгласил с грустью Хартенштейн. – Но бойни я не допущу. Мой авторитет все еще очень велик.

– Если вы рассуждаете сами с собой – это превосходно, – гауптштурмфюрер скривил губы, – но лично мне нет до этого дела. Ваш экипаж – ваши проблемы. Моя обязанность предупредить. Если потребуются чрезвычайные меры, я не колеблясь ими воспользуюсь. Мы здесь слишком далеко от всего и от всех, чтобы позволить себе чистоплюйство… Не возражать, капитан! Извольте лучше исполнять ваши прямые обязанности. В том, что случилось, прежде всего ваша персональная вина, и худо будет, если вы этого не понимаете!